«Второй шанс» 2. Грехи отцов.

«Второй шанс» 2. Грехи отцов.

– …И вот двукратный чемпион области в тяжелом весе Иван Белозерский проводит серию ударов! Он полностью контролирует ситуацию на ринге уже четвертый раунд. Вопрос этого боя только один – когда же упадет его дерзкий соперник, который, вопреки всему, еще почему-то стоит на ногах. «Белозерский!» – скандируют зрители! Поистине фееричный поединок, как, впрочем, и все другие с участием Ивана. Но что это?! Я не верю своим глазам! Он пропускает, и…! Да, непобедимый Белозерский отправляется на пол после сильнейшего левого кросса соперника! Теперь вопрос другой – нокдаун или нокаут?..

Да, здорово этот дохляк меня вырубил… Не ожидал, честно говоря. Вот уж правильно говорили – нельзя недооценивать соперника. Так, в глазах темно, но боли почему-то нет. И ничего не слышу. Совсем ничего. Наверное, жесткий сотряс. Подумаешь, первый раз, что ли? Я стою, почему не продолжают бой? Эй, что происходит?!

– Прости, Ваня, но этот поединок ты проиграл.

Я непонимающе уставился на девушку в белом, неизвестно каким образом появившуюся на ринге прямо передо мной. Глаза резал яркий свет, исходивший от ее одежд… Скорее всего, так кажется из-за ламп и сотрясения. Мысли плавали в голове, как полудохлые рыбки в мутном аквариуме – медленно и бесполезно. Но разглядеть СЕБЯ, по-прежнему лежащего в отключке и окруженного толпой медиков и тренеров, я, все-таки, смог.

– Что случилось? Ты кто? Я что, умер? – Попытка протереть глаза увенчалась успехом – на руках моих почему-то не оказалось перчаток, но незнакомка не спешила исчезать.

– Даже не думай – тебе еще многое предстоит.

– Ты о чем? – В ее улыбке читалась откровенная насмешка, и это привело меня в бешенство, смешанное со страхом. – Эй, красотка, может, хватит? Возвращай меня обратно, да поскорее, напинаем дохляку, и увидимся в баре после боя! – Я понимал, что несу чушь еще большую, чем моя галлюцинация вместе с фактом ее появления, но это было самое умное, что пришло мне в голову.

– Да… Вроде, большой мальчик, а уже готов наделать в свои красненькие шортики. Ничего с тобой не случится. – За одну секунду выражение лица ее изменилось от необычайно веселого, до серьезного, как у участкового, много раз принимавшего меня за драки. – Мы просто поговорим и разойдемся. Я отправлюсь к себе, а ты очнешься в больнице. Только в головушке твоей не слишком умной что-то, надеюсь, изменится.

Вспышка, похожая больше на взрыв, чем на мощную фотокамеру. Все куда-то исчезло – беснующаяся публика, ринг, врачи и тренеры, мое тело, лежащее на полу, и мой шокированный соперник. Мы оказались в странной комнате совершенно одни. Стены ее клубились, словно состояли из дыма или облака. Да и рассеянный свет походил на небесное светило, скрытое за тучей-потолком.

– Чтоб не отвлекаться. – Деловито проговорила моя галлюцинация, и щелчком пальцев материализовала из воздуха простенький стол и пару стульев. – Присаживайся, в ногах, как у вас говорится, правды нет.

– Круто у тебя получается. – Забыл я даже про недавнее оскорбление, да и был не в том положении, чтобы напоминать и тем более изображать обиду. – А кучу денег можешь так же сделать?

– Значит, помимо всего прочего, ты еще и меркантильный? Но не важно. Начнем, пожалуй. Я – твой куратор-ассистент в программе «Второй шанс», участником которой ты был, по нашим меркам, не так давно.

– Не помню такого. Я много где участвовал, но похожего названия даже не слышал. Это какой-то благотворительный приют для собачек?

– А ты не такой тормоз, как я думала. По крайней мере, знаешь понятие «сарказм». Когда тебя отправляли на землю, наши специалисты хорошо поработали над твоими параметрами. Сила, ловкость, меткость, выносливость – все, что нужно идеальному солдату, заложено на высшем уровне. – Она тяжело вздохнула, словно ее тяготило обязательство объяснять мне что-то примитивное для нее, и подвластное мне ровно так же, как пятикласснику ядерная физика.

– То есть, ты хочешь сказать, что где-то на небесах, или в параллельной реальности, в меня, как в компьютерного персонажа, вложили какие-то навыки, и я теперь что-то вроде Супермена?

– Соображаешь. Видно, душевную память не до конца стерли – две жизни назад ты был очень умным человеком. Миссия у тебя не такая уж сложная – всего-то вступить в ряды Восстания, раздобыть винтовку, активировать навык стрельбы, который у тебя уже имеется, и убить Президента.

– Не понял, что сделать?.. Убить… Президента? Эй, небесные ребята, вы явно что-то тяжелое курите. – Я смеялся ей в лицо. – С какой радости я должен его убивать – мужика из телека, который меня знать не знает?

– Повежливее не мешало бы, но пропустим момент обучения манерам. – Моя собеседница недовольно поморщилась. – Сам бы ты никогда не додумался выполнить свою миссию, хоть мы тебя неоднократно подталкивали – вспомни парня с параллельного потока, который изливал тебе душу и рассказывал о светлых идеалах Восстания.

– Да, когда я услышал от того дятла такой бред, попытался прочистить ему мозги, а потом стал держаться подальше. Зачем мне дружить с закомплексованным придурком, которому с девками не везет настолько, что он подался в террористы?

– Хорошо… Начнем издалека. – Девушка начинала терять терпение. – Ты не знал своего отца, потому что тот умер еще до твоего рождения, так?

– Да. – Я откровенно не понимал, к чему она клонит, и хотел как можно скорее либо убедиться в истинности своей земной миссии, или же разбить ее доводы, но в любом раскладе, прийти в себя. Хотя, разговор увлекал, и если верить, что последствий не будет, отчего бы не побеседовать дальше?

– Ты знал, что твой отец был одноклассником Президента?

– Да, мне рассказывала мама. Даже фотку школьную показывала. А что?

– Смотри. – Щелчком пальцев девушка материализовала что-то вроде телевизора без кнопок и логотипа, который, словно так и надо, неподвижно завис в воздухе.

– Отдайте! Отдайте! – Какой-то мальчишка, чуть ли не в слезах, бессильно стоял в кругу сверстников, с веселым хохотом перебрасывавшихся между собой его школьной сумкой. С неба накрапывал октябрьский дождик, листья валились на землю, как мокрые подстреленные птицы, другие дети спешили на урок, не обращая внимания на происходящее на школьном дворе.

– Смотрите, наш поэт сейчас заплачет! – «Главарь» компании семиклассников поддавал жару меткими издевками. – Заберешь, или побежишь жаловаться, «гордость школы»?

Объект насмешек был в замешательстве. Он не знал, что делать, но не сдавался – метался в кругу, продолжая попытки вернуть свои вещи, и тем самым еще больше забавляя обидчиков.

– Лови, Белозерский! – сумка точным броском оказалась в руках одноклассника, проходившего мимо. Мальчишки раздвинули круг, словно приглашая новенького поучаствовать в жестокой игре. Тот застыл неподвижно, растерянно глядя по сторонам, и думая, какое решение принять. Вдруг глаза его встретились со взглядом «жертвы», полным надежды.

– Отдай. Пожалуйста. – Почти шепотом прозвучали слова. Казалось, сердце Белозерского дрогнуло.

– Не отдавай! Ты пожалеешь! – «Главарь», видя, что ситуация выходит из-под контроля, перешел к угрозам, которые, как ни странно, подействовали – мальчишка бросил сумку кому-то из ребят, и издевательски подмигнул запертому в кругу. Игра продолжалась.

– Ну, Белозерский-младший, понял, или надо объяснять? Своего отца, думаю, узнал. А тот парнишка, которого все обижали – это, как ни странно, Президент.

– Зачем он это сделал? Почему не заступился за него? – Горечь и досада за поступок неизвестного до этого дня отца комом подступила к горлу и заставила сжать кулаки. Меня тоже пытались травить в школьные годы, но я дрался. Беспощадно и отчаянно, до синяков, крови из ран и даже переломов, много раз защищая слабых и получая побои еще и за них. Это и помогло мне добиться успехов в боксе, нагоняя теперь ужас на хулиганов и дворовых гопников всех мастей одним своим видом.

– Подожди, «воин правды», кино еще не закончилось.

Тот же мальчишка со свежим фонарем под глазом, украдкой утирая слезы, закрылся в школьном туалете.

«…Если в лицо тебе кто-то смеется,

Если с угрозой нависла беда,

Нужно простить и продолжить бороться,

Нужно людьми оставаться всегда».

Крупным, стремительным почерком появлялись слова на бумаге. Слова настоящего бойца, а не загнанного в угол ребенка.

– Нет, вы там конкретно с ума посходили. Он не сдался. Он простил их! А потом вон чего достиг – стал Президентом. И ты хочешь, чтобы я его убил? За что? – Гневу и удивлению моему не было предела.

– Понимаю твои чувства. А теперь пойми следующее. Твой отец и ты – одна и та же душа. Если бы Белозерский-старший, то есть, ты в прошлой жизни, не пошел на поводу у жестоких сверстников, и подружился с тем затравленным пареньком, он бы стал поэтом, а не Президентом. И тебе нынешнему не пришлось бы его убивать. Сам виноват, короче. Я вообще, честно говоря, была против твоей отправки на землю еще в виде Белозерского-старшего – поскольку душа твоя, хоть и добрая по своей природе, слишком уж подвержена влиянию посторонних. Поэтому в одной из прошлых жизней ты стал не медиком, а физиком-ядерщиком, работавшим на военную промышленность – деньги и престиж решили все.

Я, можно сказать, был в полном эмоциональном нокауте, практически ничего не понимая. Жил до этого спокойно, строил планы на спортивную карьеру, чтобы моя мать мною гордилась, и тут бах – с небес спускается какая-то баба в белом, рассказывая мне про то, что я – совсем не я, а суперсолдат, будущий террорист, в прошлом – физик-ядерщик и даже собственный отец! Напоминало голливудский несколько усложненный сюжет, и было вообще не весело… Но ничего не оставалось – чтобы хоть как-то разобраться в происходящем, приходилось слушать болтливую «галлюцинацию».

– Понимаю, это сложно сразу переварить. Я верну тебе немного памяти, и продолжим смотреть дальше.

Казалось, меня полностью засосало в этот чертов сверхъестественный телевизор. Я видел воспоминания от лица кого-то другого – сидящего за столом, заваленном чертежами и окурками, потом темнота и полет вверх. Комната, диван.

«Зачем ты похитил меня? Говори, где я, чертов псих!» – мой собственный крик чужим голосом звучал в голове.

Тиран из школьного учебника, как живой, стоял передо мной. Забавно. Обрывки разговоров доносились размыто, как будто мы говорили, приставив ко рту глиняный горшок.

«Диктатор. Теперь меня называют просто Диктатор. Здесь больше нет имен…»

«Я профессор… Доктор наук».

«Мы все участники программы «Второй шанс»…».

«Ты создал преступный режим, втянул… в войну… погибли миллионы…» – Теперь мой голос звучал словно за кадром. Перед глазами были горы трупов, поля, усеянные трупами, мертвые младенцы, изможденные женщины, погибшие дети в военной форме с чужого плеча. Свист летящих бомб и рев моторов буквально разрывал изнутри. Я закрыл глаза, но ужасы не исчезли.

«Я хотел изменить мир к лучшему». – Наконец, снова голос Диктатора.

А затем – крик девушки, которой в живот вогнали нож, сдирая с пальца золотое колечко.

Я закрыл уши руками, яростно тряся головой и зажмурив глаза. В моем сознании творилось что-то невообразимое, поток информации вливался в меня, как из пожарного брандспойта.

– Хватит! Хватит! Объясняй, что это все значит! – Как сумасшедший, кричал я.

– Все закончилось. Прости, понимаю, что тяжело, но мне нужно было тебе это показать. Итак, ты – доктор наук, Ученый короче. Вы вместе с Диктатором ожидали, кто отправится на землю продолжать телесную жизнь. Выбор пал на тебя, но ты пожертвовал собой ради спасения той девчонки, которую ночью подрезали наркоманы. Она, мой дорогой сентиментальный друг, стала матерью, как ты и хотел. Но младенец ее получил душу Диктатора – наступил черед дать и ему второй шанс. И угадай с трех раз, кем стал этот младенец? – Победная усмешка озарила тонкие губы.

– Президентом? – Не веря собственному рассудку, неуверенно сказал я.

– Бинго! Мы, наконец, догадались. Уверена, наши айтишники смотрят на нашу беседу и ржут как табун лошадей…

– На небесах есть айтишники?..

– А кто же, по-твоему, прокачал тебе физические данные? Я, что ли?.. Ну да ладно, мы здорово отвлеклись. Так как ты, мягко говоря, накосячил своими благими намерениями, мое руководство решило тебя же отправить расхлебывать всю эту кашу. В виде твоего папаши, который, как тебе уже известно, не справился. Руководство сочло, что это вина айтишников, которые недостаточно подготовили душу – не убрали ту самую злополучную зависимость от общественного мнения, и дали тебе какой по счету шанс? Правильно, четвертый. Неслыханная глупость, как по мне, но решения начальства не обсуждаются. Хотят, чтобы именно ты исправил ошибку и стал героем. Поэтому, дружочек, находишь того «дятла» с параллельного потока, вступаешь в ряды Восстания, берешь чертову винтовку и убиваешь Диктатора, пока из-за него опять не случился тотальный пи… катастрофа, в общем. – Сейчас незнакомка напоминала работницу какой-нибудь госслужбы, отвечающую на вопросы надоедливого клиента в свой обеденный перерыв – глаза ее были явно полны желанием свалить обратно на небо, и как можно скорее.

– Все это, конечно, круто. Но объясни же мне наконец, зачем надо убивать Президента? Насколько мне известно, он вытащил страну из самых низов до мирового лидерства за каких-то семь лет. Наука развивается бешеными темпами. Мы – лидеры экспорта высокотехнологичной продукции, у нас необычайно развита промышленность без существенного вреда экологии. Недра принадлежат народу, бизнес больше не управляет государством. – У моей собеседницы округлились глаза от моей резко изменившейся речи, да и у меня, наверное, тоже – теперь я говорил как ученый, а не студент-боксер – очевидно, вернулась частичка памяти. – Медицина бесплатна, неизлечимые болезни прошлого преодолены. Понятия «бедность» и «безработица» за эти семь лет полностью ликвидированы. Моя мать, которая раньше жила на нищенское пособие, сейчас может купить машину! Все другие страны нам завидуют. Каждый хочет получить гражданство нашей страны, хоть совсем недавно все бежали за границу.

– Но почти никто не может получить это гражданство. Границы на замке. Возобновлена смертная казнь. И, как следствие, появилась такая организация, как Восстание. – Хмыкнула девушка.

– Старый мир захлебывался от потока мигрантов, от колоссального уровня преступности. Президент очень быстро положил этому конец. Эффективно и практически без жертв. Недовольные были и будут, но сейчас эта кучка террористов либо бесится с жиру, либо работает на иностранную разведку. Наша страна – мировой лидер по уровню жизни населения… А значит, Диктатор, он же Президент, использовал второй шанс. У него получилось! В чем же тогда он виноват сейчас?

– Ни в чем. – Несмотря на мое удивление, она оставалась невозмутимо спокойной. – Ты сам сказал, что вам все завидуют. А зависть не доводит до добра. Во многих государствах вспыхивают антиправительственные восстания – все хотят жить так, как вы. И их правящие кланы справедливо обеспокоены. Если ты не убьешь Президента, через год соседние державы объединятся в союз и объявят вам войну. Понимаешь? Опять война, гибель миллионов людей. Применение тех ракет, которые ты, будучи Ученым, сам же и создал. Многие города станут пеплом и грудой обломков.

– Но… У него ведь получилось. Это же они нападут на нас из страха и зависти! А мы… Мы будем бороться за правду, за достойное будущее не только свое, но и соседних народов!

– Ты говоришь, как на митинге. – Недовольно поморщилась небесная гостья. – Пусть даже это так, ты послан на землю, чтобы не допустить тысяч и тысяч смертей. Чтобы остановить войну. А не разводить эту патриотическую болтовню и сомневаться.

Я не слышал ее возмущенного тона. Перед моими глазами стоял несчастный мальчик, нашедший силы пережить насмешки, нашедший силы простить. Стать хорошим правителем, изменить свою страну. И что? Я, который его однажды предал, не защитив от школьных нападок, должен в него стрелять?! За то, что мы выбрались из нищеты?! В угоду кому?! Правящим кланам олигархов из соседних стран, которые, в случае победы, снова окунут нас в дерьмо? Нет, с меня хватит.

– Кто победит в войне? – Родился в голове вопрос.

– Конечно, не вы. Не глупи, Иван, выход есть только один.

Нет, тетя в белом, ты ошибаешься. В моем сознании, как тогда, в небесной комнате с телевизором и диваном, родился сумасшедший и отчаянный план. Надо показать этим ублюдкам, что правое дело иногда побеждает. Мы изменим этот мир, несмотря ни на что!

– Я все понял.

– Наконец-то. Смотри, хоть в этот раз не облажайся. – Раздраженно сказала девушка, но вместе с тем облегченно вздохнула. – Возвращаю тебя. Обратный отсчет. 3, 2, 1…

Больничная койка. Свет из окна. Цветы на тумбочке. Заплаканные глаза матери.

В воздухе стоял тяжелый запах горелого дерева, пластика и мяса, но мы к этому привыкли, как и к трупам, лежащим повсюду, к плачу и крику из разбомбленных зданий, к ежедневным потерям хороших друзей, к неотвратимости конца. Но все же, не сдавались, во что-то веря. Асфальт был густо забрызган битым стеклом и раскрошенным камнем, улицы родной столицы завалены бетонными плитами, разрезаны баррикадами, омыты кровью защитников. Я – лейтенант правительственных войск Иван Белозерский, и четверо моих бойцов, оставшихся в живых, устало брели по, казалось, мертвому городу, в сторону здания Парламента. Вот и КПП.

У меня даже не спросили пропуск, а я даже не отчитал «зеленого» часового за это, видя, как он напуган. Понятное дело – именно сейчас шли ожесточенные бои в северной части столицы. Массивные стены тряслись от канонады, и то и дело с противным звоном из окон вываливались остатки стекол. Мы спускались вниз, в укрепленный бункер, способный уцелеть даже при ядерном взрыве. Почему эти салаги опять салютуют и не спрашивают пропуск? Наверное, из-за моего вида, который, думаю, ужасен – только что с передовой, в грязи, крови и поту, с рукой на перевязи и изорванной форме со сверкающими даже из-под слоя пыли наградами. Наконец, потребовали сдать оружие. Хоть какой-то порядок сохранился.

– Вы к кому, товарищ лейтенант? – Явно заплаканная девушка в защитной одежде подняла глаза.

– К Президенту, срочно. У меня донесение с фронта.

– Подождите минутку. – По еще допотопному, но надежному телефону связалась она с кем-то, и откуда-то из плохо освещенной глубины бункера ко мне приблизился офицер. В нем я узнал одного из своих инструкторов по тактике. Майор Самойленко, хороший мужик. В другое время мы бы поболтали, но сейчас, погруженные в безрадостные мысли, молча шагали по гулким коридорам.

Мне пришлось прождать под приемной полчаса – там то и дело сновали какие-то штабные и фронтовые офицеры, министры и прочие-прочие, многократно мелькавшие по телевизору люди. Наконец, пришла и моя очередь.

– Проходите, присаживайтесь. Лейтенант Белозерский? – Я кивнул, внимательно глядя на грустного, раньше времени постаревшего человека, сидящего за столом передо мной. Кабинет не отличался роскошью – мебель была простой, но добротной, стол завален документами, еще не врученными орденами – Президент даже в преддверии конца находил время подписывать приказы и награждать солдат за доблесть, рядом лежал пистолет и граната под рукой – «антиплен», если уж придется совсем плохо. Он нажал на кнопку, и тут же вбежал адъютант с бутылкой прохладной воды… Для меня.

– Спасибо, не стоило. – Даже растерялся я.

– Стоило, товарищ лейтенант. Вы ведь только что с фронта. Из ада… В который превратилась наша страна. – Он взялся за голову и до боли сжал виски, пытаясь вернуть самообладание. – Простите меня и за это.

– Я знаю, что вы не виноваты. – Начал я сбивчивую речь. – Это же они на нас напали. Вы как лучше хотели, и у вас все получилось. Я по себе знаю, как это – жить в бедности, а вы спасли от нищеты целую страну! Ваш народ благодарен вам.

– Был, пока не пришла война.

– Неправда. Люди благодарны до сих пор. Иначе мы бы не дрались до последнего солдата.

– Сколько тебе? – Президент забыл даже о донесении, о котором ему сообщили и которого у меня, конечно же, не было.

– Двадцать два.

– Ты ранен?

– Пустяки.

– Такие мальчишки, как ты, не должны погибать из-за меня. Мне пора уходить, лейтенант. Тогда, возможно, остановится кровопролитие.

Было без слов понятно, к чему он клонит. И больно становилось, и горько…

– Это бессмысленно, господин Президент. Ваша смерть не принесет пользы народу, который – я знаю, вы любите. Мы продолжим сражаться, пока не погибнут все, способные держать в руках оружие. А вот ваша жизнь…

Я излагал свой план последовательно, но быстро, насколько мог – враг с каждой секундой рвался к Парламенту. И человек, которого по небесному заданию я должен был застрелить, слушал молча, терпеливо и удивленно.

– Спасибо тебе, лейтенант. – Вновь его голос отразился от бетонных стен. – Но я отказываюсь от твоего предложения. Я выступлю, предложу армии сдаться. Они послушают. Ведь я еще Главнокомандующий.

Этого я и боялся. Человек не всесилен. Президент попросту устал и запутался, не зная, какое решение будет правильным и как можно помочь людям остановить ужасное кровопролитие…

– Так нельзя! Оккупационные войска сделают нас рабами!

– Зато живыми! Наверное, нужно было сдаваться раньше.

– Если в лицо тебе кто-то смеется,

Если с угрозой нависла беда,

Нужно простить и продолжить бороться,

Нужно людьми оставаться всегда!

По памяти я читал строки, сражаясь с комом в горле и видя растущее удивление в глазах Президента.

– Это же вы сказали!

– Откуда ты знаешь?! Я никому не показывал эти стихи.

– Седьмой класс. У вас был фингал под глазом. Правым, кажется. Вы написали стихи, закрывшись в школьном туалете. Тетрадка была в клеточку, на полях нарисован какой-то жучок. Так?

– Откуда?.. – Глаза его округлились уже с некоторым страхом.

– Мне известно не только это. Я знаю, что нужно делать сейчас! Доверьтесь мне, господин Президент.

Щурясь от яркого света, мы вышли во двор здания Парламента. Бойцы мои, с которыми прошли не одно тяжелое сражение, внимательно впивались взглядами в свои сектора, чувствуя всю важность нашей миссии, готовые в любой момент вступить в смертельную схватку за Президента, идущего рядом со мной. В воздухе все так же пахло гарью, стекло хрустело под подошвами берцев, в последнем полете кружился пепел и бумаги, выбрасываемые кем-то из окон.

– Левой! Левой! Раз, два, три! – Пронзительный, юный голос командовал проходящим мимо строем. – Равнение налево! – Увидев национального лидера и нас, парнишка-командир, вытянулся, отдавая воинское приветствие и изо всех сил стараясь маршировать, как на параде. Я устало приложил руку к козырьку. А колонне не было конца. Старики и дети, женщины и девушки нескончаемым потоком проходили мимо нас, в форме выцветшей либо окровавленной, простреленной или изорванной, либо с чужого плеча, с оружием всех мастей – современным и старым, даже охотничьим.

– Вы видите? Видите? – Говорил я Президенту, провожая взглядом последних солдат. – Их не гонят на смерть. Это их выбор. Вы нужны им!

– Ты знал, что война закончится так?

– Да. – Ответил я, когда мы уже сидели в армейском джипе. И мне показалось, что я увидел слезы на глазах человека, который в прошлой жизни был Диктатором.

Вон уже вертолет видно. Осталось проехать всего ничего. Но разве все могло закончиться так просто?.. Взрыв, скрежет металла, темнота на несколько секунд. Трое моих ребят были мертвы. Треск очередей раздался совсем рядом. Я слышал свист рядом с ухом, вылезая из загоревшейся машины и вытаскивая Президента. Дальше как в тумане. Мы двигались перебежками и стреляли. Мой оставшийся в живых боец бросал гранаты довольно метко, но противник все равно превосходил числом. Несколько пистолетных выстрелов прозвучало рядом, и бегущий в нашу сторону враг рухнул на асфальт – это Президент включился в бой. Я закрывал его своей спиной насколько возможно, боец прикрывал нас с тыла огнем, мы уверенно пробирались к цели. Вот и площадка близко. Сзади уже давно не слышалось стрельбы моего отчаянного салаги, а я не оборачивался, зная – помочь больше не смогу. Вдруг что-то обожгло мне голень, а затем впилось в спину у лопатки. Мы рухнули за остовом брошенного блок-поста, на время скрытые от пуль.

– Ранен, лейтенант?!

– Ничего, пустяки. – Улыбнулся я, но почувствовал «железный» вкус крови во рту. – Бегите, господин Президент. Вертолет рядом, я вас прикрою.

– Я не брошу тебя! – Он явно был полон решимости, не желая признавать, что я обречен.

– Простите, но так надо. Сделайте все, как я сказал. Мы изменим этот мир!

Президент пожал мне руку, уже не скрывая слез, катившихся по его впалым щекам. В бетонную плиту, укрывающую нас, с визгом врезалось несколько пуль.

– Бегите, скорее! – Я послал очередь в ответ и улыбнулся, мысленно благодаря небесных айтишников за улучшенные навыки стрельбы. Да уж, гостью в белом, заявившуюся ко мне год назад, в данный момент, наверное, крепко песочит начальство. Взрыв осколочной гранаты и резкая боль в плече. Еще немного, давай, Диктатор! Не думал я на небе, что когда-нибудь буду спасать твою задницу. Я поддавал врагу жару из подствольного гранатомета с обычной яростью и азартом. Вдруг… Что это? Уже?.. Толчок в грудь, и я лежу на спине, глядя в небо. Последнее, что мне удалось увидеть – набравший высоту вертолет. Я улыбался, истекая кровью на прохладной мостовой, усеянной кирпичной крошкой и звонкими гильзами, чувствуя, как капли дождя опускаются мне на лицо. У нас получилось, чего еще можно желать…

«…И сейчас я обращаюсь ко всем, кто слышит меня. На моей Родине и во всех странах. Во имя миллионов павших защитников нашей страны, борьба будет продолжена! Хватит терпеть оккупацию, бедность, репрессии и прочие ужасы олигархического произвола! Я прошу всех, кто может держать оружие, объединиться в отряды Народного Сопротивления! Мы изменим этот мир к лучшему!»

Голос Президента громогласно доносился с запрещенной радиоволны. А в глазах людей в подвалах и трущобах, разбитых домах и промышленных постройках, загоралась надежда…

  Обсудить на форуме

Второй шанс

Второй шанс

– Беспредел, однако. – Я лениво зевнул, нетвердой походкой приблизившись к дивану, и так же лениво продолжил «гневную» речь. – Стоит на минуту отойти вздремнуть, как место уже занято чьей-то наглой задницей.

– Смотрите, кто проснулся! Твоя «минута», как обычно, длится часов пять. Может, еще с опахалом беречь твой сон прикажешь? – Диктатор издевательски усмехнулся, вытянув ноги на невысокий табурет, стоящий прямо перед острием спора – диваном.

– Это ты у нас любишь приказывать. – Я даже не взглянул на него – за пять лет нашего знакомства подобный сарказм окончательно приелся, и никаких эмоций давно не вызывал. – Эй, сдается мне, кто-то не только обнаглел, но и оглох.

– Не мог еще часок поспать? – Недовольно пробурчал Музыкант себе под нос, и неторопливо занял свое законное место на табурете. Я с чувством удовлетворения плюхнулся на диван, ободранный неизвестной кошкой и продавленный нашей замечательной компанией.

Так для меня в очередной раз начался новый день.

Позиция Музыканта была самой невыгодной. Мало того, что стул отличался жесткостью и противным скрипом, так еще и стоял в стороне от нашего единственного развлечения – телевизора, появившегося на свет годах аж в 80-х. И когда на экране происходило что-нибудь по-настоящему интересное, наш товарищ буквально заваливался мне на плечо, как сентиментальная барышня в кинотеатре. Но я даже к этому привык, хотя, признаюсь, далеко не сразу, время от времени называя Музыканта содомитом.

Не то, чтобы мы относились к нему плохо. Изгоев в компании из четырех человек не замечалось, просто появился он в этой комнате позже всех, а мест на диване было всего три. Так называемая дедовщина даже в загробном обществе оставалась актуальной.

Наверное, мы – души, или как там это положено называть. Честно говоря, до своей смерти я был ученым, и не верил в подобную мифическую ерунду. Как оказалось, зря. Или не души вовсе – здесь, вопреки наивным убеждениям еще живых, никто ничего не объясняет. Короче, мы – черт знает кто или что. С руками, ногами, телом и способной думать головой. Находимся неизвестно где – я очнулся уже в этой просторной комнате без окон, со странным светом из ниоткуда. Пока я недоумевал, удивлялся и сидел на твердой «небесной» кровати с выражением лица умственно отсталого, Диктатор с неизменной саркастической усмешкой рассказывал мне здешние порядки, тогда казавшиеся мне бредом сумасшедшего. Запомнил я только, что мы все умерли, прошли какой-то отбор и попали в программу «Второй шанс». Нам предоставляется право получить вторую земную жизнь, но так как участников программы слишком много, обратно мы отправимся не сразу. Надо дождаться смерти определенного человека, и пройти еще один отбор – только один из находящихся в комнате вернется на землю, остальных закрепят за другим человеком, и они продолжат ждать своего счастливого часа. Душа того самого единственного избранного окажется в теле какого-нибудь младенца, и – все с чистого листа.

– Что ты несешь?! Говори мне, где я, чертов псих! – Я хотел тогда наброситься на рассказчика с кулаками, а он удивленно выставил руки вперед.

– Полегче, парень, полегче. Были бы мы оба живы, тебя бы расстреляли сию секунду. Ты мне нужен, как часовому подушка, я сам понятия не имею, где мы находимся, этот идиот, – он ткнул пальцем в сторону какого-то мужчины в синей одежде, равнодушно пялившегося в телевизор, – почти все время молчит, поэтому мне и пришлось рассказывать тебе эту ересь. Сейчас ты или успокоишься и сядешь рядом с ним, или… или… – Он явно задумался, чем же можно угрожать уже мертвому, и, нервно махнув рукой, быстрым шагом направился к потрепанному жизнью дивану.

– Подожди… – В мою голову пришла догадка, казавшаяся еще большим сумасшествием. – Значит, то, что на тебе надето – настоящая форма, а не маскарадный костюм?

Мой собеседник, картинно закатив глаза от удивления, всплеснул руками.

– Я тебя знаю!.. Видел в учебниках, в телепередаче… Ты…

– Диктатор. – Оборвал меня он. – Теперь меня называют просто Диктатор. Здесь больше нет имен, фамилий, титулов. Все просто и лаконично. Вот ты в жизни был кем? Явно не военный, не капиталист… Не рабочий. Какая-нибудь кабинетная крыса. – Устав строить предположения по моему внешнему виду, сделал он такой довольно нелицеприятный вывод.

– Что вы себе позволяете? – После того, как я понял, кто стоит передо мной, мне отчего-то резко захотелось перейти на «вы» – «тыкать» мрачной исторической личности не позволяло, наверное, воспитание. – Я профессор. Доктор наук, между прочим.

– Так я и думал. Значит, будешь Ученым. Не скажу, что рад знакомству, но с тобой хоть поговорить можно. – Диктатор приземлился рядом с молчаливым «сокамерником». Эти слова явно были сказаны в укор последнему.

Я неуверенно, глядя под ноги и украдкой щипая себя за руку, прошагал по совершенно обыкновенному полу, покрытому чем-то похожим на светлый линолеум, по направлению к моей новой компании, все еще не веря в реальность происходящего. Жизнь после смерти, какая-то акция, «Второй шанс», мрачный тип из учебника истории и какой-то левый молчаливый мужик смотрят телек на диване. Только ящика пива не хватает… Нет, я, наверное, жив, просто принял что-то запрещенное, отчего и не отпускает до сих пор. Быть не может, всегда был противником наркотиков и сторонником светлого разума…

– Так и будешь там стоять? Садись, и не раздражай меня.

Ничего не оставалось, кроме как послушаться.

– Привет. Я Полицейский.

Голос рядом сидящего «молчаливого мужика» поневоле заставил вздрогнуть. Черт возьми, как же я хочу просто прийти в себя в своей просторной квартире в центре, сбросить со стола чертежи вперемешку с остатками еды и окурками, налить в стакан прохладного виски и выпить за свое счастливое возвращение… Если это жизненный урок, я его усвоил. Пожалуйста, кто бы это ни был – высший разум, Бог или еще кто-нибудь, верните меня обратно!..

– Привет… – только и успел сказать я, как меня перебил Диктатор.

– Неужели! Раз в тридцать лет я услышал от тебя три слова!

– Наверное, он никогда не заткнется. – К всеобщему удивлению, Полицейский продолжил свою несколько досадливую речь, но меня она не сильно занимала.

– Подождите. То есть, вы находитесь здесь уже тридцать лет? – С ужасом посмотрел я на Диктатора.

– Переходи уже на «ты». При жизни я бы давно отдал приказ тебя убить – ты иногда меня раздражаешь. Но здесь я, можно сказать, гуманист от безысходности.

– Это я уже слышал. Скажи, сколько времени ты здесь?.. – Мне не терпелось узнать ответ.

– После пятидесяти лет я сбился со счету. – Теперь во взгляде Диктатора была только горечь, без вызова или насмешки.

Я уставился в телевизор, пораженный услышанным еще больше, не желая уже ничего спрашивать. Перспектива сидения взаперти неопределенное количество лет совсем не радовала. Тупое и бессмысленное спокойствие пришло через пару минут, а вместе с ним, увы, и новый вопрос.

– Что за фильм хоть идет?

– Познакомься – Кристина.

– Странное название. Стоп… Какая еще Кристина? – Посмотрел я на Диктатора определенно как баран, отрывочно поглядывая на экран, где белокурая девочка разворачивала яркую подарочную бумагу и счастливо улыбалась.

– Можешь поздравить ее с пятнадцатилетием. Она, правда, тебя не услышит и тем более не ответит. Мы закреплены за ней.

– То есть, один из нас вернется к жизни, когда она умрет? – Лучше бы я не спрашивал. В этом мире все, пожалуй, еще более жестоко, чем в нашем… Или мне так кажется от внезапного и насильственного погружения сюда, а к земным ужасам было время привыкнуть и перестать замечать их?

– А ты сообразительный.

– И вы все ждете, когда она умрет?..

– И сентиментальный. Но это пока. Скоро освоишься. – Я слышал в его голосе сочувствие, или мне показалось?

– Сидите здесь на диване, и надеетесь, что пятнадцатилетней девочке упадет на голову кирпич, или вечером в переулке встретится маньяк?! Может, еще и ставки делаете?! – Точно не мог сказать, что меня так взбесило, но терпения больше не осталось. Я взялся за голову и прошелся по комнате, но и это не помогло.

– Людям свойственно умирать, Ученый. Тебе ли не знать?.. Когда мы были закреплены за наркоманом, спрыгнувшим в итоге с крыши, я ждал, когда он отправится на тот свет. Я предвкушал свое будущее на земле, и искренне надеялся. Надеялся на передозировку, надеялся, что его не успеют вытащить из петли… Может, потому что наркоманов презираю, может, потому что смерть его была моим шансом. Потом меня не выбрали, «победителем» стала стюардесса из разбившегося самолета. А потом мне стало глубоко плевать. Надежда угасла, или что-то еще случилось – понятия не имею. Все умрут, когда придет их время. Я просто смотрю телевизор. Но насчет ставок – идея интересная. – Диктатор издевательски подмигнул и улыбнулся. Полицейский шумно выдохнул, словно пытаясь вернуть потерянное спокойствие. Я так долго молчать не мог.

– Скажи, почему ты вообще попал в эту программу? По какому принципу производился отбор?

– Идиотская манера беседы – задавать не те вопросы, на которые хочешь получить ответ. Ты ведь хотел сказать, что я, по твоему мнению, не заслуживаю второго шанса, так?

– А что, разве нет? – Его спокойствие продолжало выводить из себя. – Ты создал преступный режим, втянул мировое сообщество в войну, по твоей вине погибли миллионы человек. Ты убил всех этих людей, значит, заслуживаешь только котел в аду. Будь моя воля, я бы сделал все возможное, чтобы ты больше никогда не вернулся на землю.

– Как много раз я это уже слышал… – Он снова закатил глаза, скривив губы то ли презрительно, то ли пренебрежительно. – Еще один товарищ «оскорбленная невинность», не понимающий, как тебя, такого прекрасного, добродетельного, прямо принца на белой лошади, запихнули в одну комнату со мной – тираном и убийцей. Тебе принцип отбора нужен? Ты его получишь. Здесь не лучшие из лучших, прожившие жизнь так великолепно, что в небесной канцелярии решили записать их в избранные и продлить им земные сроки. Здесь те, кто мог добиться чего-то поистине великого и хорошего, но первый шанс либо проигнорировал, либо использовал во вред. Себе, окружающим – не важно. Напомни-ка мне, в какой области науки ты работал?

– Я занимался ядерной физикой. Но это секретная информация. Да и вообще, какая разница? – Я недоумевал, и снова хотел дать Диктатору по роже.

– Секретов здесь больше нет, смирись. И земная значимость, как видно на моем примере, никакой роли не играет, поэтому хватит уже поднимать перья. Все с тобой ясно. Если информация была «секретной», значит, твои исследования были связаны с оружием. Ядерным. Значит, можем посоревноваться, кто более выдающийся убийца. Ну да ладно. – Насмешливая улыбка моментально исчезла с его лица, и я в тот момент мысленно сравнил его с фотографией в учебнике. – Допустим, природа дала тебе незаурядный ум не для того, чтобы ты изобретал бомбы, летящие на головы каких-нибудь мирно спящих граждан, а чтобы стал медиком, нашел чудодейственное лекарство от смертельной болезни, отправился в Африку делать прививки племени негритят-каннибалов, или совершил еще какое-нибудь чрезвычайно благое дело. А ты отошел от пути созидания в сторону разрушения. Понимаешь, к чему я?

– Кажется… – Я не успевал отойти от шквала информации, от которого голова была готова взорваться. Не успевал придумать какие-нибудь нормальные и хоть немного аргументированные возражения. А Диктатор, видя мое смятение, продолжал:

– Я хотел изменить этот мир к лучшему. Как видишь, не получилось. Поэтому я здесь. Смотрю телевизор, не задаю дурацких вопросов и жду своего часа.

– Ты уверен, что получится со второй попытки? А если ты развяжешь еще одну войну? Может такое быть? – Не отставал я от него, радуясь тому, что наша беседа ушла в сторону от моей личности.

– Конечно, может. Я же не знаю, куда вернусь, в какую страну и при каких обстоятельствах, не знаю геополитических положений и так далее. Власть – искушение, политика – мерзость, а дипломатия – вообще катастрофа. Не знаю, насколько это тебя успокоит, но если и со второй попытки ничего не выйдет, третий шанс мне не положен. Да и если выйдет, тоже. Так что, воюй-не воюй – итог один и тот же. Опять все в моих руках, и мне это чертовски нравится.

– Сволочь ты, все-таки…

– По крайней мере, не изображаю из себя монашку.

Так потянулись годы. Сначала я привык и смирился с местными порядками. Полицейский все так же большую часть времени молчал, Диктатор, хоть и редкостный подлец, был интересным собеседником, хоть порой заставлял изрядно понервничать. Потом появился Музыкант – обычный нарцисс, пропивший свой талант и перспективы. Здесь он, бесспорно, изменился в лучшую сторону, возможно, потому что тиран быстро сбил с него спесь. А в телевизоре уже сидела над учебниками двадцатилетняя Кристина.

Я привязался к ней, не скрывая этого. Может, потому что это был первый человек, за которым я закреплен. Может, потому что девочка росла под моим непрестанным наблюдением, и я видел всю ее сущность, все естество – доброе, доверчивое к миру, который отражался в широко открытых, удивленных голубых глазах. Несмотря на свою внешнюю хрупкость, она шла по жизни, как настоящий боец, не сдаваясь и не ломаясь. Мне хотелось вмешаться, когда ее били жестокие старшие девчонки из школы в темном коридоре. Мне хотелось обнять ее за плечи, когда она безудержно рыдала на могиле родителей. Увы, это было невозможно. Облегчить существование живых неподвластно мертвым.

Диктатор откровенно посмеивался надо мной, комментируя происходящее с Кристиной, как праздный зритель в кинотеатре с ведром поп-корна. Музыканту было вообще не до этого – его главной целью, похоже, стало заслужить хоть какой-нибудь авторитет среди нас-четверых. И только Полицейский, как я думал, был со мной солидарен, но оставался молчаливым и нелюдимым. От Диктатора я узнал, что тот при жизни случайно перестрелял заложников и в итоге не нашел ничего лучше, кроме как напиться и застрелиться самому. Моя смерть, пожалуй, была самой прозаичной из всех присутствующих – сердечный приступ всего лишь в сорок. Но это, наверное, неважно…

Потом я научился скрывать свои чувства и эмоции. Потом, действительно, сделался равнодушным, предпочитая сон в кровати, напоминавшей полку в поезде, бесконечному просмотру телевизора… Время явно не лечит, а только покрывает сердце черствой коркой, как хлеб, забытый кем-то на ночь на летней веранде. Смерти девушки я не ждал, и это уже радовало – значит, во мне умерло не все человеческое.

– Когда уже сделают освещение?.. – Полушепотом пробормотала Кристина, с опаской оглядываясь назад. Осенний ветер выл в мрачных ветвях тополей и щелях ветхих хрущевок. Луна скрывалась от мира за зловеще клубившейся тучей. Высокие фонари были бесполезными еще с советских времен. Тихо ругнувшись в адрес градоначальников и поправив ворот легкого пальто, она прибавила шагу. До дома осталось совсем немного. Этот дом, следующий – нежилой (самый страшный участок пути, но обходить слишком долго и далеко), пустырь и, наконец, заветная престарелая пятиэтажка с уютным тихим двориком, где все давным-давно друг друга знают. Отвлекая себя мыслями о теплой плите и вкусном ужине, девушка прошла еще полдороги.

– Красавица, куда вы так спешите? – Чьи-то цепкие пальцы схватили ее за локоть возле того самого зловещего нежилого дома. Слезы страха выступили на глазах, когда Кристину окружили еще трое парней. – Не дури, и будешь целая. Рыжье снимай, и разойдемся. – Чья-то рука уже вытащила из кармана кошелек со скромной стипендией и старенький телефон.

Мысли, словно рой растревоженных пчел, в гневе и панике проносились в голове. Плана спасения не было, оставалось довериться на милость преступников, хоть против этого и восставало все естество.

– Все снимай, оглохла, что ли? – В руке нападавшего сверкнула сталь при свете появившейся луны.

– Это мамино кольцо. Это память. – Такого твердого ответа никто не ожидал.

– Борзая, да?! Мне до звезды, чье оно! Снимай! – Глаза его были бешеными, трое безликих парней в спортивных костюмах бессмысленно смеялись. Ветер все так же выл в разбитых окнах, пустыми глазницами смотревших на неотвратимую беду. Кристина решилась.

Хоть она и оттолкнула преступника, вырваться из круга не удалось. Нож вошел в ее тело одним ужасно простым движением. Лежа на холодном и влажном асфальте, девушка чувствовала, как чьи-то цепкие пальцы сдирают кольцо с ее руки.

– Ну, товарищи, сейчас один из нас отправится обратно, покорять земные вершины. – Диктатор возбужденно потирал руки. – Не подумайте, мне немного жаль девчонку, но интрига куда интереснее.

Я не мог отойти от шока. Так неожиданно быстро, словно между делом, закончилась жизнь совсем юного, чистого создания, не познавшего ни настоящей любви, ни счастья материнства, ни научных вершин, которые несомненно ждали впереди… Сколько дорог было открыто, сколько перспектив. И вот так, в одно мгновение, рука злосчастного наркомана все оборвала и перечеркнула?! Нет, такого не может быть! Мое зачерствевшее сердце вновь сбросило панцирь.

Я набросился на Диктатора, схватив его за горло.

– Ты! Как ты смеешь?! Какая интрига?! Она погибла! Она не должна была так рано!

Полицейский, все так же молча, оттащил меня с необычайной легкостью, словно разнимая пьяную драку в баре.

– Я же говорил тебе, что презираю наркоманов. – Держась за шею и откашлявшись, мой противник привычно улыбнулся, но снова без всякой злобы. – Так случилось, ничего не поделаешь. Смирись и жди. Да, за пять лет ты ничуть не изменился…

Открылась дверь. Казалось бы, что здесь удивительного, но за столько дней и ночей пребывания в нашей «камере», я прекрасно выучил каждую черточку на стенах, и точно знал, что никакой двери в комнате не было. Дальше все, как положено. Яркий свет, женщина в белом…

– Здравствуйте, участники программы! – Поздоровалась она тоном телеведущей. – Спешу сообщить вам о смерти человека, за которым вы все были закреплены. Согласно нашим условиям, сейчас будет назван обладатель второго шанса.

Как в популярном телешоу, она с улыбкой открыла конверт. Не хватало только тревожной музыки за кадром… Да, наши жизни, судьбы и души как были игрой, так и остались.

– Победителем становится… – театральная пауза. – Ученый. Поздравляю вас!

– Постойте! – Никогда еще я не был так решителен. В моей голове созрел сумасшедший план. – А если я хочу, чтобы Кристина осталась в живых? Я могу что-то сделать?

Мои «сокамерники» замерли с отвисшими челюстями. Только Диктатор подавал мне какие-то знаки – мотал головой и дергал за рукав. Почему-то он действительно нормально ко мне относился, хоть никто из нас и не показывал дружеских чувств.

– Вы можете отдать ей свой второй шанс. Ее время отмотают назад на пять минут до нападения. Неизвестно, как она распорядится им. Возможно, снова погибнет. Вы об этом не узнаете, и навсегда потеряете возможность вернуться на землю.

Перед глазами моими было не мое прошлое. Не предполагаемое будущее, в котором я уже твердо решил податься в медицину. Как в том же старом телевизоре, в моей голове улыбалась Кристина – счастливая, молодая, ЖИВАЯ. Как использую я свой второй шанс? Неизвестно. Может, так же точно пойду на поводу у более перспективной и «денежной» отрасли науки. Может, сравняюсь с Диктатором по количеству отнятых жизней. Это риск – выживет девушка или нет – никто не знал. Но, кто не рискует…

– Я согласен. – Чтобы не думать больше, резко выдохнул я.

– Это ваше окончательное решение?

– Да, черт возьми! Ты, тетка в белом, не ломай комедию! Возвращай Кристину! – Я откровенно хамил, надеясь ускорить процесс. Полет. Темнота. Меня нет? Так быстро?..

– …Красавица, куда вы так спешите? – Чьи-то цепкие пальцы схватили ее за локоть возле того самого зловещего нежилого дома.

Девушка вышла из ступора мгновенно, рванувшись в сторону так, что порвалось старенькое пальто. Она бежала к спасению так быстро, как только могла. Ветер больше не выл, а лихо свистел в ушах, удары сердца казались шагами преследователей. Руки тряслись, вставляя ключ в замочную скважину. Наконец, знакомая с младенчества дверь поддалась и захлопнулась за Кристиной. Она была жива.

– Что, товарищи, опять интрига? – Улыбка Диктатора стала какой-то менее веселой, возможно, от потери надежды. – Дурак был Ученый. Сентиментальный идиот. Продлил жизнь какой-то девке всего на пять лет, чтобы она просто и бесславно померла при родах? И какой ценой? Эх… – Он нервно махнул рукой и, глядя на участок стены, обычно становившийся дверью, продолжил догадки. – Ну зато с младенцем для души счастливчика заморачиваться не придется – вот, уже готовенький.

На экране в руках врачей пронзительно и немного хрипловато кричал новорожденный мальчик.

Снова яркий свет, та же женщина в белом (а может, все они на одно лицо). Конверт.

– Победителем становится…- театральная пауза. – Диктатор!

  Обсудить на форуме

Особенная

– Идем на речку, Лиза! Скорее, ребята собрались, только нас ждут! – От голоса курносой девчонки в ушах звенело сотней колокольчиков.

Лиза только смущенно пожала плечами, отрицательно мотнув головой. Ее поистине величественная густая коса качнулась, вторя плавному жесту. Сверстницы тихонько завидовали этому подарку природы, а мальчишки недоумевали, как ее шея не сломалась под тяжестью.

– Ну что ты все одна да одна? Все идут, а ты особенная, что ли? – Девчонка явно недоумевала, и немного сердилась. Многие считали Лизу странной, и на речку позвали скорее ради приличия и из некоторой жалости, заранее зная, что та, как всегда, откажется.

– Спасибо, Маша. Я лучше останусь. – Виноватая улыбка на секунду осветила ее лицо, и тут же погасла где-то за привычным задумчивым взглядом.

– А… Ну тебя, Лизка. Век дома просидишь со своими книжками. – Ее собеседница, нахмурив черные брови, словно беззаботная птичка, упорхнула к стайке молодежи, ждущей ее чуть поодаль.

Родители Лизы погибли много лет назад на каких-то далеких лагерных стройках, оставив девушке только счастливые воспоминания и любовь к чтению, которая постепенно и вытеснила из ее юной жизни живых людей, ведь те казались скучными, а порой черствыми и злыми. Поэтому, постояв у калитки и дождавшись, когда компания ребят скроется из виду, она неуверенно ступила на широкую пыльную дорогу.

Под раскидистым дубом – молчаливым свидетелем канувших в Лету времен, Лиза находила душевный покой, сидя на теплых корнях, слушая мягкий шепот листьев и погружаясь с головой в строки романа. Так было вчера, так было сегодня, так было каждый летний день, будь он солнечный или хмурый. А вокруг простирался бескрайний луг, и грациозные лошади задумчиво жевали сочную траву. И как-то особенно легко и хорошо становилось на сердце.

– Лиза! – Знакомый голос отвлек от интересной страницы. – Я знал, что ты здесь. – Парень улыбался немного виновато, встретившись со спокойным взглядом глубоких зеленых глаз и не зная, как продолжить небрежно начатый разговор.

– Здравствуй, Леня. – Заполнила она неловкую паузу, снова светло улыбнувшись.

– Тебя не позвали на речку?

– Нет, что ты. Маша приходила…

– Я думал, они про тебя забыли. Пойдем? – Он протянул Лизе руку с надеждой.

– Мне совсем не хочется. Я посижу немного здесь. Ты не обидишься?

– А можно я тоже посижу? Что читаешь?

Зеленые, как омуты, глаза выражали беспомощность. Девушка явно не ожидала, что в ее маленький уютный мирок ворвутся так бесцеремонно. И не желала такого вторжения. Леня заметил все это, вспыхнув обидой.

– Я понял. Сиди хоть до старости под своим дубом. Тоже мне, графиня выискалась. – Зло бросил он сквозь зубы, широкими шагами меряя тропку к реке.

А над лугом безмолвной тенью стремительно собирались тучи…

***

1941 г.

– Идут! Господи, спаси и сохрани нас…

Рев двигателей и чужая речь резали слух и вселяли тревогу. Совсем недавно отгремела канонада, и колонны отступающих нескончаемым потоком отхлынули на восток. А теперь и те самые чужеземцы, по рассказам и слухам, не знающие ни жалости, ни совести, ступили на родные улицы…

Дождь сиротливо стучался в окно, где-то бешено лаяли собаки, первыми готовые вступить в схватку с незваными гостями. Изрядно забрызганная грязью машина остановилась у ворот. В полумраке вечера, вступающего в права, можно было различить два силуэта, появившихся во дворе. Первый – в высокой фуражке, пересек двор буквально в несколько широких шагов. Второй семенил позади и нес чемодан, то и дело спотыкаясь и ругаясь с огромной цепной дворнягой.

– Шевелись, Курт, что ты там возишься?! – Недовольно бросил первый.

– Виноват, герр гауптман! – Задев и повалив на землю какой-то стоявший у дома огородный инвентарь, он, наконец, достиг крыльца.

– Чтобы тебя убить, даже русских не понадобится.

Громкий стук в двери вывел Лизу и ее тетку из оцепенения, в котором они напряженно застыли у окна, не зажигая света. Нужно было открывать, впустив в дом страх и неизвестность.

– Куда?! – Тетя Орыся схватила за рукав девушку, шагнувшую в сени. – Спрячься где-нибудь, дуреха!..

– Добрый вечер. Да поставь ты уже этот чертов чемодан и исчезни! – Офицер прикрикнул на незадачливого Курта, успевшего с грохотом опрокинуть ведро, и женщина вздрогнула, как и Лиза за закрытой дверью соседней комнаты. Его слишком громкий и высокий голос сразу вызвал ужас вперемешку с отвращением. Испуганный рядовой напоследок споткнулся об порог и буквально вылетел на улицу. Бросив ему вслед пренебрежительный взгляд, гауптман направился было к двери, за которой, чуть дыша, стояла девушка, но тетя Орыся, превозмогая дрожь в коленях, бросилась за ним.

– Пан офицер! Сюда. Вот, проходите за стол. Вещи мне отдайте. – Она указала на кухню, в то же время выхватывая чемодан и направляясь в другую комнату, про себя читая молитву.

– За ужин был бы вам признателен. – Устало опустившись на длинную скамью, сказал он, словно был готов вот-вот уснуть, но еще держался из последних сил.

«Черт его разберет, что он там болтает. Мало ли что в голову взбредет, и поминай как звали… Девку жалко, не пожила толком».

– Сейчас-сейчас. Погодите немного. – Изо всех сил она пыталась приветливо улыбаться, выставляя на стол все лучшее, что было в доме. Может, оценит такую теплую встречу, да не тронет? Хотя… Если он так обращается с собственными подчиненными, чего же ожидать им?..

– Ну что? – В вопросе Лизы даже не скрывалось любопытство.

– Вроде, спит. Поживем еще маленько. – Тетка подмигнула девушке, правдоподобно изобразив спокойствие и веселую бесшабашность, присущую ей в любых ситуациях.

Почти всю ночь Лиза не сомкнула глаз, изредка проваливаясь в напряженный, болезненный сон, все остальное время с опаской прислушиваясь к каждому шороху. Наконец, лишь только рассветные лучи пробрались сквозь легкие занавески, она выскользнула из постели, убедившись, что тетя Орыся наконец неспокойно уснула. На цыпочках, стараясь не издать ни единого звука, пробралась к соседней комнате и застыла на пороге. Значит, события вчерашнего вечера не развеялись, как кошмар. На кровати лежал враг – человек чужой и, скорее всего, опасный. Затаив дыхание, девушка принялась с интересом разглядывать незваного гостя. Как ни странно, он не соответствовал представлению, нарисованному напуганным сознанием. Короткие светлые волосы, круглые очки (вероятно, забыл их снять от усталости), расслабленно приоткрытый рот. Лицо его не казалось злым нисколько. Если бы не форма, аккуратно сложенная на стуле, можно было бы принять его за учителя сельской школы. Рука под подушкой – возможно, сжимает оружие. Бесцеремонный солнечный луч, скользнув по комнате, замер на щеке офицера, и тот недовольно поморщился сквозь сон. Неосторожный шаг назад, предательский скрип половицы… Успев спрятаться за угол и прижаться к стене в тот же миг Лиза услышала щелчок затвора – спал их новый жилец на удивление чутко…

– Цвіте терен, цвіте терен, та й цвіт опадає…

Гауптман Дитер Кирхнер замер на пороге, завороженный мелодией народной песни на незнакомом языке. Только что постиранное белье трепетало на ветру, обдавая запахом свежести. Над головой вился виноград, лаская слух тихим шелестом листьев…

– Хто з любов’ю не знається, той горя не знає…

Глубокий девичий голос немного отрешенно уносился в небо, словно из самого сердца, осторожно касаясь души любого, кто оказался рядом. Еще в мирное время соседи и случайные прохожие останавливались, на миг забыв обо всех делах, как только слышали, что Лиза вновь пела – грустно и задумчиво. Не смог пройти мимо и тот, кто вчера ворвался в тихую жизнь этого дома, от кого тетя Орыся так хотела спрятать и уберечь девушку.

– А я молода дівчина, та й горя зазнала…

Выпорхнув из-за только что развешенной белой простыни, Лиза столкнулась с офицером лицом к лицу. Она тут же отпрянула назад. Таз выпал из рук со звоном, окатив водой низ форменных брюк и начищенные сапоги. И девушка мысленно приготовилась принять пулю за свою роковую неловкость. Отчего же враг не спешит взорваться гневом?..

– Прости, не хотел тебя напугать. Ты очень красиво пела. Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Понимаешь? Я Дитер. Как тебя зовут? – Сделав вывод, что его собеседница не знает немецкого, он показал пальцем сначала на себя, потом на нее, затем поднял с земли злосчастный таз и отдал ей в руки.

– Лиза. – Только и сказала она, на нетвердых ногах пройдя в дом. Опасность миновала.

– Ульрих, объясни мне, что происходит?!

Под конвоем невысокого солдата, лениво жующего травинку и небрежно закинувшего карабин за плечо, по сельской улице шла… Лиза.

– Задержали возле поста у дуба, герр гауптман! – От безмятежного вида рядового в момент не осталось и следа. – Бродила одна, что-то высматривала… Что делала там – не отвечает. Наверное, партизанская связная.

Девушка подняла глаза на Дитера и смерила его взглядом презрительным и осуждающим, казалось, видящим самую суть, но в то же время, как всегда, философски спокойным. В руке ее, отведенной немного назад, был небольшой букетик луговых цветов, и это не укрылось от внимания офицера. Такие же цветы каждый день появлялись в их доме, в глиняном горшочке на окне, наполняя воздух едва уловимым чуть горьковатым ароматом. Несмотря на суровое время, раздавившее железными гусеницами и тяжелыми сапогами счастье и покой, Лиза сохраняла в душе поразительную способность видеть красоту.

– Вы бы так настоящих партизан ловили… Возвращайся на пост, бегом!

– Виноват, герр гауптман! – Ничего не понимающий рядовой тем не менее поспешил выполнить команду.

– Не ходи туда больше, хорошо? Это опасно, в другой раз и выстрелить могут. А, черт… Все равно меня не понимаешь. Ты какая-то особенная, Лиза. Не могу тебя понять. Все прячутся, лишний раз на улице не показываются. А ты идешь одна за цветами… Это, наверное, правильно. Война приходит и уходит. А жизнь не заканчивается…

К окнам прильнули любопытные соседи, наблюдая, как Лиза в сопровождении немецкого офицера идет домой. Он говорил, а она молчала, казалось, думая о чем-то далеком.

– Ох, беда, Орыся… Хлопцев Карпенковских, Богдана и Федьку, вчера забрали, а сегодня уже вон – повесили, сердешных… Партизанам помогали, говорят. Маленькие ведь совсем – едва четырнадцать исполнилось… Из комендатуры вывели – не узнал никто… Измученные да побитые оба… Леньку арестовали, да много еще кого… – Женщина говорила сбивчиво от рыданий, торопясь рассказать все, пока рядом не было немцев.

– Господи… А Леньку-то за что? – Склонившись на забор, тетка внимала каждому слову соседки.

– А кто ж их разберет, проклятых… Это все постоялец ваш зверствует, чтоб ему пусто было… Он у них чуть ли не самый старший. Машку-то говорят, самолично расстрелял, кровопивец.

– Машеньку?.. – Ахнула Орыся, с трудом держась на ногах. Перед ее глазами возникла живая, приветливая, озорная девчонка, иногда прибегавшая к Лизе и звонким смехом наполнявшая двор.

– Ее, сердешную. Петька-полицай жинке своей проболтался, пьяный. Попалась, когда листовки клеила, на самую комендатуру водрузить умудрилась.

– Эх, Маша-Маша, отчаянная да смелая… Не сберегла себя. Зачем же так?.. За что нам эта напасть?!

– И вот ваш этот офицер прямо в лоб ей, в упор, и выстрелил. И как рука поднялась, как в глаза ее мог смотреть?!

Какой-то шум заставил тетю Орысю обернуться. Соседку будто ветром сдуло. А тот самый «кровопивец», широко улыбаясь, открывал калитку перед Лизой, пропуская ее вперед…

– И не стыдно тебе с этим выродком по селу таскаться? Людей бы хоть постеснялась!

– Я ничего не сделала, тетя. – Тихо ответила девушка. Но женщина продолжала говорить с нескрываемой горечью.

– Не сделала… Зато он много чего сделал. Карпенковых повесил, Машеньку расстрелял… Леньку твоего арестовал. Понимаешь?! Ленечку, он же с первого класса тебе портфель со школы носил, с математикой помогал, защищал всегда от обидчиков! Любил тебя бедный мальчик! А ты… Позор мой, горе мое! Кого я вырастила?! – Тетя Орыся зашлась глухими рыданиями, не видя, как Лиза, словно вихрь, влетела в дом.

Офицер сидел за столом в своей комнате и сосредоточенно читал какую-то книгу. Девушка на секунду замешкалась в двери, но затем решительно окликнула его:

– Дитер!

– Да? – Он удивленно поднял голову. – Что-то случилось, Лиза?

– Вы… Зачем вы Машу расстреляли? Девочку, возрастом, как я, ростом чуть ниже, с серыми глазами, с двумя косичками?! – Губы ее дрожали, и видно было, что она вот-вот заплачет.

– Я думал, ты не знаешь немецкого. – Дитер Кирхнер был поражен, не веря своим ушам. Значит, Лиза понимала все и раньше, просто не хотела ничего говорить.

– Почему вы мне не отвечаете?! Что она сделала? Или вы уже ее не помните?

Глаза ее – два зеленых омута, сверкали какой-то не виданной ранее решимостью и уже знакомым презрением. Но вот спокойствия в них больше не осталось.

– Помню, Лиза. Она была расстреляна за связь с партизанами и распространение вражеских листовок. Это война, а не игрушки, и если та девушка решила принять в ней участие, я обязан ее… Ты понимаешь. Присядь, что же ты стоишь? – Он пододвинул ей стул. Она опустилась на край сидения и заплакала.

– Мы учились вместе в школе. Я не верю, что ее больше нет. – Слезы лились по ее щекам, но Лиза, казалось, не замечала их, не отводя от Дитера прямого взгляда. – А Леню… За что арестован Леонид Вершинский?

– Он подозревается в пособничестве партизанам. Был задержан за нарушение комендантского часа…

– Он деду своему больному в соседнее село продукты носил! Дед упал с крыльца, обе ноги сломал… Туда идти далеко, вот и не успел вернуться дотемна… Я слово вам даю, что Ленька не партизан! Отпустите его, пожалуйста.

Такой версии гауптман еще не слышал. А Лиза, помолчав, добавила:

– Или меня арестуйте. Вместо него, или вместе с ним.

– Не говори глупостей. Значит, как мы поступим… Задержанного опросим, и если ваши с ним показания сойдутся, тогда я его отпущу.

– Обещаете?

На лице девушки просияла надежда, смешанная с тревогой. Она не знала, связан Ленька с партизанами, или нет, когда бросилась защищать его, и тем более не знала, сойдутся ли показания… Но шанс на спасение у него все-таки появился.

– Только если ты мне тоже кое-что пообещаешь в ответ. – Дитер оставался по-прежнему серьезным, но в глазах на миг сверкнула лукавая искорка.

– Что же?

– Скоро узнаешь. Просто пообещай, что выполнишь мою просьбу. Ничего плохого или страшного я не попрошу, уверяю тебя.

Сомнение пару секунд терзало душу. Но если уж начала бороться за Леньку, надо идти до конца. А может, и правда, верилось, что офицер не причинит ей вреда?..

– Хорошо, Дитер. Я сделаю все, что вы скажете. – Словно прыгнув с обрыва вниз, произнесла она.

– Вот и славно. Только не бойся. – Кирхнер весело подмигнул Лизе и со странной улыбкой вышел во двор. Судя по всему, разговором он остался доволен.

– Да видели бы твои родители, что ты с фашистами водишься, они бы со стыда сгорели. – Тетка больше не плакала, только смотрела на племянницу с ненавистью.

– Если кого-то еще будут арестовывать, ты говори мне, ладно? – Хоть девушке было больно и обидно, она сделала вид, что пропустила жгучий упрек мимо ушей. В голове ее сложился план, немного отчаянный, немного глупый…

– Лиза!

Она открыла глаза от того, что кто-то легонько тормошил ее за руку. На улице еще не рассвело, и меньше всего девушка думала увидеть перед собой их «постояльца». Она вздрогнула, натянув простыню до самых глаз, с нескрываемым страхом ожидая, что же тот будет делать дальше.

– Собирайся, идем.

– Дитер? Что вы здесь делаете? Я арестована? – Спутанные и страшные мысли лезли в голову, а он лишь сдержанно усмехнулся на это.

– Ты разве забыла про просьбу? У тебя есть пять минут, я жду на улице.

Девушка зачем-то надела новое платье, собираясь в лихорадочной спешке. А что? Умирать тоже надо красивой. Так говорила Машка, постоянно крутившаяся перед зеркалом и не знавшая отбоя от женихов. Поцеловав на прощание спящую тетку, Лиза вышла во двор, уже не торопясь.

Небо еще было темным, лишь где-то вдалеке чуть забрезжила яркая полосочка рассвета. Гауптман перебросился парой фраз с идущим навстречу патрулем, но его спутница не вслушивалась в слова. Свежий ветер тревожно обдал холодом, словно вторя ее безрадостным мыслям и переживаниям.

– Куда мы идем, Дитер?

– Скоро узнаешь. – Тень загадочной улыбки промелькнула на его лице, но, как всегда, тут же исчезла.

Вот дорога, знакомая до боли. Вот уже с луга повеяло запахом трав, и ставший практически родным раскидистый дуб открылся взгляду, сердито качая ветвями, словно вопрошая, где Лиза пропадала так долго… А вон и недавно появившийся на дороге шлагбаум с постом, где девушка была задержана. Не обращая никакого внимания ни на офицера, ни на постовых, которым тот махнул рукой, словно повинуясь зову сердца, она бросилась вперед, к дереву, свидетелю канувших в Лету времен и ее собственных переживаний, и долго стояла, приложив руку к могучему стволу.

– Я думал, ты захочешь прийти сюда снова. Со мной тебе здесь ничего не угрожает. – Спустя пару минут гауптман прервал тишину.

– Это и есть ваша просьба? – Лиза посмотрела на него, пораженная внезапной догадкой.

– Да. Прости, что не оставил тебе выбора, я знал, что иначе ты не согласишься.

– Люди и так говорят невесть что. А если снова увидят меня с вами…

– Никто не увидит. Еще только светает.

– Зачем я вам? – Наконец, решившись, задала она вопрос в лоб, заставив офицера задуматься.

– Не знаю. Если честно, я не знаю. Просто… Ты словно из другого мира, где нет смерти, крови и грязи. Где нет войны, а есть только этот луг, эти цветы, грустная песня, уют и покой. Ты напоминаешь мне о доме. Ты особенная. Я уже говорил, да?..

Он замолчал, сев на землю и глядя куда-то вдаль. Может, думал, что говорит какие-то глупости, а может, был рад, что наконец все это сказал. В любом случае, слова дались ему с трудом. А великолепное солнце с каждой минутой отвоевывало все больше неба над горизонтом.

– Хотите, я вам спою, Дитер?

– Конечно. – Он не поверил своим ушам.

– Вот только… – неуверенно начала девушка, словно сомневалась, не напрасно ли это, но затем странные игривые искорки вспыхнули в зеленых омутах. – Настасью Самийленко арестовали по доносу. За то, что голубей держала, да?

Дитер Кирхнер помнил женщину, смело размахивающую кочергой и осыпающую крепкой бранью его и двоих солдат, которые смогли скрутить ее не сразу. И уже спланировал показательную казнь на сегодня. Но, в самом деле, голубей уже уничтожили, а для казней других претендентов хоть отбавляй…

– Я понял. Сегодня она будет на свободе.

– Обещаете? – Она не отводила испытующего взгляда.

– Я также понимаю, что ты меня используешь, Лиза. Чтобы помочь своим односельчанам. Но хорошо подумай, стоят ли они хоть капли твоих стараний?

– Цвіте терен, цвіте терен, та й цвіт опадає,

Хто з любов’ю не знається, той горя не знає…

Она пела немного дрожащим, сильным голосом, опьяненная сознанием того, что еще одну жизнь удалось вырвать ей из рук смерти, сидящей рядом. И неведомо ей было тогда, что от любопытных глаз не укрыться в любом месте и в любую пору. И что вот-вот в кровавых боях изменится положение линии фронта…

А рассвет играл удивительными красками, открывая взгляду испещренный воронками луг и темнеющую вдали полосу леса…

***

Толпа шумела, словно море в грозовую погоду, заражая гневом равнодушных. Тетя Орыся беззвучно плакала, но не смела идти наперекор. Всего два дня назад отступили немцы, а сейчас, на помост построенной ими виселицы, на которой казнили братьев Карпенковых, поднималась Лиза. Она смотрела вперед поразительно отрешенно, словно давно уже смирившись. Ветер осторожно трепал ее короткие каштановые волосы – густую косу завистливым упреком отрезали те, кто совсем недавно звал девушку подругой.

– Предательница!

– …И не совестно?..

– Фашистская подстилка! – Лиза узнала голос Настасьи Самийленко, отчего защемило в сердце.

А горячие слезы утирал прохладный ветер, приносивший откуда-то с луга легкий, едва уловимый запах цветов и скошенных трав. Девушка молчала – просто не было слов. Лишь с удивлением смотрела то на тетку, прячущую глаза, то на искаженные злобой лица односельчан. Если бы они только знали…

– Туда тебе и дорога. – Под одобрительные выкрики толпы Ленька выбил табуретку из-под ног без суда осужденной, не вспомнив ни о прошлых чувствах, ни о совести, ни о жалости.

***

1995 г.

Его все время тянуло сюда, и вот, наконец, свершилось. Пожилой Дитер Кирхнер стоял молча, прислонившись к раскидистому дубу, свидетелю нескольких веков, который слышал грустную песню, что пела особенная юная девушка в 41-м, лежащая теперь в могиле под сенью ветвей. И по щекам старика даже спустя столько лет хлынули слезы. Он вспоминал, как немецкие войска вновь заняли село, ныне стертое с карты временем, как увидел на виселице ее… Как кричал: «Кто?!», срывая голос, как стрелял в кого-то. Как хоронил своими руками ту, что напоминала ему о доме, ту, что была словно из другого мира.

– Ну здравствуй, Лизонька.

Он присел рядом с могилой, глядя куда-то вдаль. Или в глубину своей памяти. А в воздухе витал чуть горьковатый аромат полевых цветов…

  Обсудить на форуме

Тот, кто гасит звёзды

– Расскажи мне сказку, мама.

Поздняя ночь давно накрыла дом, укутывая снаружи снежным одеялом, но маленький Сашка не унимался.

– Про Красную Шапочку? – Женщина средних лет отвечала доброй улыбкой, заранее зная, что скажет сын.

– Нет. Про Того-кто-гасит-звезды.

– Я же рассказывала про него вчера.

– Все равно. Расскажи еще.

Сашка деловито поправил огромную подушку, наслаждаясь разливающимся в теле теплом, и закрыл глаза, приготовившись слушать.

– С давних пор и по сей день, высоко на небе, за пушистыми облаками, живет маленький ангел. Имени его никто не знает. Все называют его Тот-кто-гасит-звезды. Он выполняет работу исправно. Каждую ночь, тихую или ветреную, поднимается со своей постели, берет волшебный фонарик, и начинает свой долгий обход. Ангел подходит к каждой звездочке, и вежливо спрашивает, как прошла ночь, что ее тревожило, никто ли ее не обижал. Потом прощается до завтра, берет ее в ладошку, и кладет внутрь своего фонаря. Нужно быть очень внимательным и не пропустить ни одной, иначе не наступит новый день. Такая вот важная у него работа, наверное, самая нужная в мире. Но люди, хоть и радовались рассветам, ничему уже не удивлялись, будто так и должно быть. Только однажды, в поздний час, один любопытный маленький человек вдруг спросил ангела: «Зачем ты гасишь звезды? Они ведь такие красивые!». И ангел долго думал, что ответить ему. А потом вдруг поманил к себе, ведь лучше один раз увидеть, чем сто – услышать.

– И как маленький человек попал на небо? Разве так бывает? – В который раз удивленно спросил Сашка, довольно улыбаясь.

– Да, ведь ангел позвал его. Все бывает, милый, нужно только поверить. – Женщина бережно провела рукой по волосам сына, никак не желающего засыпать, и продолжила свой рассказ. – Так вот, маленький человек увидел волшебный фонарик, услышал каждую звездочку. Но под конец остановился, и снова задал ангелу свой вопрос: «Зачем же ты гасишь их?». «Смотри» – сказал ему ангел, и положил внутрь фонаря последнюю звезду. Вдруг в небе словно разлилось молоко, и какой-то невидимый художник добавил розовой краски. И показалось солнце, и коснулось щеки маленького человека теплым лучом. Все птицы запели, сливаясь в чудесный хор. Все звери подняли глаза вверх, радуясь утреннему свету.

– А маленький человек? Он остался на небе?

– Нет, сынок. Ангел вернул его в кроватку.

– Но он понял, зачем?..

– Конечно. Он понял – чтобы на земле наступил новый день, кому-то стоит хорошо потрудиться. Пусть даже не все это замечают. Пусть даже не знают имени Того-кто-гасит-звезды…

Каждый раз, в конце сказки, Сашка поворачивался на бок со счастливой улыбкой, и еще долго не отпускал мамину руку. А в окне был виден свет лампы огромного заводского фонаря, будто одна из звезд стала отчего-то ближе.

Он еще не знал тогда, что через каких-то пару лет женщины средних лет с добрыми, лучистыми глазами, не станет. Что не выдержит утраты отец, и начнет беспрестанно топить свое горе в бутылке, что будет бить его при каждом удобном случае, до синяков и кровавых ссадин, будто бы он, Сашка, в чем-то виноват. Что неведомой раньше угрозой нависнет детдом.

– Не выйдет из тебя толку, Александр. – Будут говорить учителя, выставляя дурным примером всему классу уже 12-летнего парня, ведь он опять забыл дома тетрадку, потерял учебник или не выучил урок. А тот снова зло промолчит в ответ. Не расскажешь ведь никому, что на новые тетрадки нет денег, учебник батя продал или сменял на спиртное, поэтому и урок выучить не вышло. Оставалось только поколачивать одноклассников на переменах, и смеявшихся над ним, и не только – для порядку. А после школы – бродить без дела до темноты, стреляя у прохожих сигареты и пытаясь отогреться в промозглом подъезде, только бы не домой. Ведь там – тот же холод и пустота, и чужой человек, совсем не напоминающий прежнего отца.

Часто Сашка заглядывал на рынок – там, слоняясь между рядов, порой получалось стянуть что-нибудь съестное. Многие торговки издалека узнавали худощавого мальчишку в износившейся и несуразно большой одежде, и специально отворачивались, делая вид, что не замечают воровства. Знали – просить он не станет, а если предложить ему еду – откажет, не нуждается, мол. Иногда только могли прикрикнуть вслед, тоже для порядку.

Еще через два года снаряды вдруг изорвали небо. Сначала гремело где-то вдали, за горизонтом, но потом горизонт стал приближаться. Город медленно пустел – жизнь вытекала из него эвакуационными колоннами. Немногие остались. Кому-то было некуда ехать. Кто не решился – колонны нередко попадали под обстрел, и вырваться удавалось не всем. Старики твердили – умирать будем, где родились. С протяжным воем сирен остатки жизни перебирались под землю – в подвалы, бомбоубежища, сливные каналы… Некоторые сутками не поднимались на поверхность, то ли обезумев от страха, то ли отвыкнув от света. Хотя, скорее, первое – много ли света зимой?..

Сашкиному отцу, кажется, было плевать. Для него ничего не изменилось – он все так же умудрялся доставать где-то выпивку. Квартира и опустела, и наполнилась – из мебели в ней осталась пара табуреток да подобие стола, зато там окончательно поселились еще двое, а может, трое таких же ко всему безразличных людей, людей почти ничем не напоминавших. Сашка там не появлялся давно, но его отсутствия никто, конечно, не замечал. Он впитывал с интересом все происходящее вокруг, умел уже по звуку отличать орудийные и минометные калибры, отбомбившийся самолет от «полного», безошибочно определять, куда прилетел очередной снаряд. Знал, где находятся минные поля, куда лучше не соваться. Как-то один военный даже дал ему пару раз выстрелить из пистолета, и счастью Сашкиному не было предела.

Все чаще, на кухнях и подвалах, помимо сводок с фронта, звучало новое слово «диверсанты». Мол, они уже здесь, появились в городе, и могут навлечь немало бед. Никто, правда, еще не знал, каких бед, но менее страшно не становилось. Все чаще появлялись могилы прямо во дворах – везти убитых, – солдат либо случайных гражданских, на кладбище, порой было не на чем и некому. Говорили, что Пал Палыча, школьного завхоза, недавно убило осколком. Жена его и дочь Наташка успели добежать до укрытия, а он – нет. Не особо в это верилось, конечно – вроде, совсем недавно он гонял Сашку из-за угла школы за сигареты, а теперь его раз – и убило. Но люди зря говорить не станут. Недавно и соседка, бабушка Таня, тоже была живехонька, но вчера Сашка сам видел, как ее схоронили, как нехотя, со звоном, врезались в мерзлую землю лопаты. Говорили, упала она, а встать не смогла, да так и отошла. Может, и кричала на помощь, но слышать было некому – в подъезде из всех жильцов она осталась одна. Жаль было ее – она иногда угощала Сашку конфетой или сахаром, когда шла из магазина. И не ругалась никогда. И, кажется, знала маму.

Доставать еду становилось все труднее. Однажды Сашка с двумя такими же мальчишками пробрались в брошенный дом. Хозяева выехали давно, а стекла вынесло взрывной волной. Хоть они побывали там не первыми, кое-что из припасов уцелело. Ребята честно поделили свой небогатый улов – банку консервов съели сразу, и еще по одной забрали с собой. Уже уходя, Сашка случайно обнаружил мешочек сухарей. Хотелось утаить его от друзей, но совесть пересилила голод.

В одну из бесконечных холодных ночей Сашка проснулся от того, что стены подъезда, где он порой оставался спать, необычно сильно вздрогнули. Тут же грохнуло, словно чудовищной силы удар о пустую бочку из железа.

«Близко». – Только и подумал он, почти не испугавшись, но сон мгновенно прошел. Что-то еще было не так этой ночью, только Сашка пока не мог понять, что.

Следом громыхнуло снова. Вдали взмыли в небо ракеты и красные черточки трассеров. Нет, дело не в них…

Фонарь! Тот самый большой фонарь, на вышке у давно остановленного завода, почему-то снова горел. Сашка не зря впитывал военные реалии, как губка. В его голове тут же сложилась картина.

«Фонарь, прилетать стало ближе… Значит, диверсанты зажгли. Значит, бить по заводу будут, и по самому городу. Не только по окраинам. Может, и наступление пойдет. А если пойдет, все наши на подступах будут. Значит, фонарь не погасит никто».

Сашка бежал со всех ног, не думая ни о снарядах, ни об осколках, ни о тех же диверсантах. Знал, что добежать должен, то и дело застревая в сугробах занесенной снегом дороги. Только у самой вышки остановился перевести дух. Сердце бешено колотилось, стучало в висках, обдавало приливами жара. А дыхание, казалось, теперь застревало в горле. Но медлить нельзя. Сквозь давно известную ему дыру в заборе, Сашка проник на территорию завода, и стоял теперь, задрав голову вверх. Фонарь терялся где-то в вышине, возвышаясь над крышами домов. Разве под силу будет до него добраться, ведь до него – как до неба?..

Снова ухнула и вздрогнула земля.

«Что же я, слабак какой-то?!»

Зло сплюнув под ноги и сбросив на снег истрепанное, с чужого плеча пальто, Сашка вцепился в лестницу. Ступенька, другая. Все сильнее пронизывал ветер, все громче и протяжнее завывал. Холод проникал в тело, больно сжимая все внутри. Воздуха становилось меньше и меньше. Зубы отбивали неуемную дробь. Сашка пару раз пожалел о том, что снял пальто. Может, пока не поздно, вниз?.. Позвать кого-то на помощь? Он остановился без сил на середине пути. Вниз не смотрел, но и не надо было. Впереди, перед ним, а точнее, под ним, простирался город. Темный, без единого огонька. Но все еще живой. Нет же, надо лезть! Это ведь как стометровка. Под конец бывает тяжело, но темп сбавлять нельзя. Опять громыхнуло. Опять близко. Даже дрогнула вышка. Сашка на секунду закрыл глаза, но тут же поспешил их открыть, ведь так можно и сорваться. Ступенька, другая. Казалось, холод металла уже обжигает даже сквозь грубые рукавицы. Но что с того? Можно и потерпеть, не маленький.

Вспомнилась Наташка, дочь погибшего недавно Пал Палыча. Смешная девчушка, хоть и помладше. Часто болтала с Сашкой на переменах, несмотря на строгий запрет отца. А он разбил пару носов ее обидчикам. Ведь и ее может не стать, если не погаснет фонарь. И снова будут врезаться в мерзлую землю лопаты, нехотя и со звоном…

Ступенька, другая. Там, внизу, Сашка начинал их считать, но давно уже сбился. Наверное, из-за того, что к математике не годен. Болью отзывалось обожженное морозом горло, противясь каждому вдоху. Ноги плохо слушались. Один раз даже не удалось поднять ногу до ступеньки, но Сашка смог удержаться. И хорошо даже, что так получилось – где-то в груди вспыхнул горячий испуг. Теперь вроде не холодно, правда, тело еще дрожит.

Ступенька… Взрыв.
«Мимо!»

На ум пришел морской бой на уроках злосчастной математики. И как учительница, Зоя Ильинична, со вздохом в очередной раз выставляла «моряков» за дверь. Как она там? Ведь тоже одна. Надо бы проведать.

Вот и площадка. Сашка завалился на нее, чтобы наконец отдышаться. Домов внизу не видно из-за темноты, а звезд – из-за туч, снова разразившихся снегом. Закрываясь от белых бесчисленных мух, набивающихся в рот и глаза, и даже не тающих на лице, Сашка поднялся на ноги. Как же слезть потом, если предательски подгибаются колени?..

Взрыв. Пришлось схватиться за перила, чтобы устоять. И следом новый. Кажется, попали в двухэтажку. Если так, ее, наверное, начисто снесло.

Достав из-за пояса молоток, Сашка принялся что было сил колотить по корпусу фонаря. Может, сразу погаснет, если удастся его сбить. А если нет, – осталось добраться до его нутра. Не зря ведь он уже пару лет носил в ботинке нож.

Взрыв. Вышка качнулась. Но страшно почти не было, ведь Сашка занят делом.

Ослепительно-яркий свет погас, на прощание пару раз мигнув. Теперь все кончено. Теперь все будет хорошо. И артиллерия не сможет прицелиться. И никто больше не умрет. Ну, хотя бы этой ночью. Может, даже наступление провалится. Сашка в это даже верил. Когда он спустится, наверное, какой-нибудь военный снова даст ему пострелять из пистолета. И скажет спасибо, и руку пожмет. А может, не скажет – разве это так важно?.. Подумаешь, подвиг.

Взрыв. Слишком близкий и яркий, слишком больно и тепло. И вот уже, бешено кружась в причудливой и злобной пляске снежинок, летит прямо на Сашку земля…

***

– Мама?..

– Почему не спишь, мой хороший?

– А почему звезды падают?

– Чтобы люди могли загадать желание.

– Можно я тоже загадаю. Пусть Тот-кто-гасит-звезды возьмет меня с собой, на небо. Как маленького человека.

– Зачем, сынок?

– А вдруг он устанет. Вдруг пропустит одну звездочку, и день никогда не наступит? А я, на небе, буду помогать ему…

  Обсудить на форуме

За стеной

– …И сейчас, в один из тысячи мирных дней мы празднуем столетие Стены, благодаря которой мы все еще живы. 50 лет назад последняя экспедиция вернулась из Пустоши, 50 лет назад последние часовые были отозваны с позиций. Мы полностью защищены от вторжений и независимы от внешнего мира. Мы можем спокойно спать по ночам, потому что наши великие Предки даровали нам нерушимую защиту…

Одобрительный рев толпы на секунду заглушил надрывный голос оратора. Городская площадь уже не вмещала всех желающих присоединиться ко всеобщему ликованию, а народ все прибывал нескончаемым потоком.

– Тоже мне, нашли чем гордиться. – Сквозь зубы бросил парень лет семнадцати, предусмотрительно оглянувшись – чужих ушей и отрядов полиции здесь было хоть отбавляй.

– Вечно ты чем-то недоволен, Рас. – Джим только отмахнулся, не отрывая взгляда от трибуны.

– А чем я должен быть доволен? Стадо баранов собралось отмечать столетие каменного мешка?! Тебе не кажется, что всех нас попросту разводят?..

– Мне надоело каждый день слушать твое революционное нытье! Если бы не Стена, твари давно сожрали бы нас, превратили бы город в руины…

– О, друг мой, никогда не думал, что ты станешь правительственным зомби. Ты сам-то откуда знаешь про тварей? Сам их видел? Или в книжках читал, вместе с байками про заветы Предков?.. А я их слышал! Тех, кого глупцы именуют «тварями»! – Рассел перешел на шепот. С такими речами на свободе задерживались недолго.

– Вот как? Да у тебя шизофрения, приятель. – Рассмеялся Джим. – Слушай, племянница троюродного брата моего отца – известный на весь город психиатр…

Не сдержавшись, Рас отвесил товарищу подзатыльник, и стоящая позади пожилая пара сердито зашикала.

– Я не псих, придурок! Неделю назад ночью кричали из-за Стены. Очень громко, я расслышал слова: «Впустите нас! Мы не враги!». В учебниках про тварей пишут, что они похожи на обезьян и не умеют разговаривать. Улавливаешь суть? На самом деле они такие же, как мы. Может быть, не настолько тупые, чтобы вестись на поводу у политиков. Короче, если ты мне хоть немного друг, приходи в полночь к Южному валу.

Джим не успел ответить ни слова, когда его товарищ растворился в толпе.

– …Так будем же хранить память о Предках, как незыблемую святыню… – Надрывный голос, казалось, вот-вот разорвет мощные динамики.

– Я знал, что ты придешь. – Хоть Рассел заметил Джима, несмотря на все сомнения прокравшегося к Южному валу – самому старому участку Стены, он по-прежнему был сосредоточен на своем занятии. Из ненавистного «каменного мешка» уже торчали какие-то провода. Глухой щелчок растворился в тишине.

– Что ты…

– Бежим! Задержка всего на тридцать секунд!

Нетрудно было догадаться, что к чему. Ребята укрылись за высоким бордюром у мемориала Предков.

– Зачем? – Глаза Джима выражали дикий испуг.

– Сейчас ты узнаешь, что я был прав. Сейчас все узнают, что я прав!

В переулке раздался топот казенных ботинок – какая-то камера слежения осталась незамеченной и не уничтоженной революционером.

3, 2, 1…

Рас со стоном открыл глаза. В воздухе кружился какой-то пепел. Запах крови и пороха чуть не вызвал приступ тошноты. Он выбрался из-под обломков, стараясь собрать воедино разбегающиеся мысли.

«Неверно рассчитал заряд, вот и привалило… А где Джим?» – больно клюнуло в висок.

Где-то кричали женщины, силуэты людей стремительно мелькали в дыму пожара. Джим, точнее, то, что от него осталось, лежал рядом. Рассел склонился над ним, по-прежнему ничего не понимая. Такие ранения не могли случиться от взрыва. Похоже, что… Что его кто-то загрыз.

Нечеловеческий рев отвлек его от тупого созерцания трупа. Совсем рядом стояло нечто, похожее на мохнатого человека, или огромную бесхвостую обезьяну.

«Как на рисунке из учебника…»

Тварь хищно оскалилась, не отводя горящего взгляда от Раса. С огромных клыков ее капала кровь. Бежать смысла не было. Выстрел совсем рядом…

– Что застыл, придурок?! Бей или беги, а лучше все сразу! – Появившийся рядом военный схватил парня за плечо и поволок куда-то. Повсюду слышался автоматный треск, в который то и дело вклинивались взрывы…

Два уставших человека, то и дело озираясь, брели среди выжженной солнцем пустыни, полной обломков зданий и ржавеющих остовов техники. Так выглядел мир вне Стены, – та самая Пустошь, много лет будоражившая сознание Рассела. Такая участь постигла и его родной город, неделю назад павший под натиском плотоядных тварей, хлынувших в им же пробитую брешь.

Обглоданный скелет, казалось, протягивал руки из груды металлолома, бывшей когда-то машиной. Такая участь ждала бы и самого Раса, если бы не капрал Янсен, уже не имеющий сил вскидывать пистолет на каждый шорох из развалин.

– Почти пришли! – Военный проронил два слова впервые за пару дней. До этого казалось, что он утратил способность говорить. На горизонте возвышалась Стена другого, еще живого города. Сомнительный шанс на спасение, но все же…

Из-за полуразрушенного здания с сохранившейся табличкой «Магазин игруш…» раздался хорошо знакомый нечеловеческий рев. Сколько там тварей? Одна? А может, целая стая? В любом случае, патронов осталось пять.

Четыре – капрал Янсен, как в тире, влепил обезьяне пулю между глаз.

Три – на сей раз мимо.

Два – бежать почти не осталось сил.

Один – с визгом упал «вожак» стаи. Вот уже и другая Стена, метров двадцать в высоту. Такую точно не перелезть…

– Прости, Рас. Все зря. – С этими словами капрал выстрелил себе в рот.

Две твари стремительно приближались. Неужели это конец?..

– Впустите нас! Мы не враги! Помогите! – Кричал он что есть сил, царапая в отчаянии незыблемую каменную кладку, не в силах смириться ни со смертью военного, ни с собственной неотвратимой гибелью.

По ту сторону стены какой-то парень лет семнадцати поднял палец вверх и торжествующе посмотрел на друга:

– Ты это слышал?..

  Обсудить на форуме