Уважительность (Сборник рассказов)

УВАЖИТЕЛЬНОСТЬ
(Сборник рассказов)

Уважительность

А вокруг свирепствовало лето. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую густым арома-том воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошен-ный поползень с громким писком елозил по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днём, светом, теплом и жизнью.
С которой Виталий уже прощался. Петляя между деревьев, падая, поднимаясь, снова па-дая, крепко сжимая в руках фуражку, он бежал вперёд, туда, где решил встретить смерть: к ма-ленькому озерцу, затаившемуся в глубине леса. Ему была знакома каждая тропка, каждый кус-тик, каждый камень. С детства вместе с друзьями они устраивали здесь свои «тайники», играли, ходили за грибами, собирали ряску в озере. Над головой просвистела очередь.
Виталий невесело усмехнулся: «не самый плохой вариант, умереть там, где вырос. Жаль только, никто никогда не узнает, что я буду лежать недалеко от родного дома». Солнечный луч упал на запыленный китель и зеленые кубики в петлицах засверкали. Кажется, ещё совсем не-давно бравый лейтенант – пограничник принимал вверенное ему подразделение. Ещё недавно он ловил на себе восхищённые девичьи взгляды, маршируя со своими солдатами по улицам города.
Ещё одна очередь и резкая боль в ноге. Он со стоном рухнул, потом, схватившись за ствол молоденькой берёзки, поднялся и, волоча простреленную ногу, упрямо двинулся вперёд. «Живым я не дамся».
Последний патрон он оставил не себе, а навсегда успокоил одного из тех, кто, изредка стреляя, шёл следом. Поэтому сейчас он шёл к своей смерти, к озеру.
Кто мог подумать, что пройдут какие-то два месяца и уже не на границе, а в паре кило-метров от родной деревни он во главе горстки оставшихся в живых бойцов будет сдерживать неумолимо движущуюся армаду. Противник шёл вперёд спокойно, уверенный в своей силе и непобедимости, в бессмысленности сопротивления, но он шел, накапливая ярость.
Эта ярость появилась уже в первые часы войны, когда часто совсем молоденькие солда-тики с командирами, иногда чуть старше своих бойцов, будучи окружёнными, в ответ на пред-ложение сдаться шли в первую и последнюю в жизни рукопашную. Когда танкисты, расстреляв боезапас, направляли свои машины просто вперёд, на врага, стараясь раздавить всё, что можно, пока не подбили. Когда летчики, не раздумывая, шли на тараны, а артиллеристы выводили пушки на прямую наводку и, не скрываясь, расстреливали в упор танки и бронетранспортёры. Когда защитники в дотах прекращали сопротивление, только будучи залитыми пламенем из огнемётов. Когда даже раненые оставались в поле с гранатой в руках и подрывали себя и тех, кто их окружал.
Растерянные, не понимающие, что происходит, часто без приказов и без какого-либо командования вообще, эти непонятные солдаты и офицеры дрались до последнего. Дрались, зная, что впереди нет ничего, дрались даже в ответ на предложения жизни. Они, бесспорно, были ненормальными, непредсказуемыми и очень опасными, эти страшные русские, враг не понимал, что они собираются делать в следующую минуту и как с ними вообще нужно воевать, вот это и вызывало ярость.
И сейчас она нашла выход. Потрепанной роте гитлеровцев повезло: после тяжёлого боя им удалось захватить окопы, в которых, уже привычно, остались только убитые. Но отступле-ние выживших солдат остался прикрывать, невероятно, их командир. Это была удача. Это была награда судьбы за их страх. Теперь это была дичь. И они устроили охоту.
Над головой опять просвистела очередь.
«Играют со мной, сволочи, ну ничего, осталось совсем немного, сотня метров».
Они, громко смеясь, шли цепью по лесу. Они знали, что за ним уже нет ни одного солдата противника. Передовые части прорвали оборону и стремительно продвигались вперёд. Поэтому они могли насладиться охотой на офицера, они нашли выход ярости. Они разговаривали и смеялись, но при этом вздрагивали от малейшего громкого звука, смех был попыткой заглушить страх. В глубине души каждый из них боялся того, что этот лейтенант сейчас развернётся и пойдёт в рукопашную или метнёт гранату. А может, и мину, или ещё что-нибудь. За два месяца непрекращающихся боёв они стали понимать, что здесь, в этой стране, война ведётся не по правилам. Здесь стреляет всё, даже деревья.
Ещё одна очередь и Виталий упал: прострелена вторая нога. За спиной раздался громкий смех. Они видели, как офицер пополз к озеру, и радовались его беспомощности. Дичь оказалась в ловушке, охотники уже предвкушали наслаждение добычей, как вдруг на глазах изумленных гитлеровцев лейтенант со стоном столкнул себя в воду и, держась за какую-то корягу, разгоняя ряску, поплыл.
«Вот и всё, добраться до середины и конец».
Виталий вспомнил, как у них в деревне ходили легенды о том, что здесь, в самом глубо-ком месте живёт злобный водяной, с радостью утаскивающий любого, кто имел неосторож-ность даже просто шагнуть в его владение. Сзади раздавались удивлённые возгласы, кто-то побежал вокруг.
«Надеются там меня встретить, не дождётесь. Ну что, водяной, я к тебе, если ты есть – принимай гостя. Прощайте все».
Он увидел черную воду, мелькающих рыбешек и, уже теряя сознание – огромный ком водорослей, словно протягивающий к нему свои щупальца. Оттолкнутая коряга поплыла даль-ше, а в центре озера тихо покачивалась на воде выгоревшая, грязная фуражка с ярко-зелёным околышем.
***
– Вот доверься тебе, растудыть твою в берёзу, – недовольный голос был похож одновременно на шелест листьев и скрип дерева.
– Сосед, пошто бузишь, всё получилось, аки…- виновато проквакал собеседник.
– Аки каки, чуть парня не угробил, икра лягушачья, мы о чём договаривались, а ты что натво-рил? Благо, не сильно он нахлебался-то.
– Вот только обзываться не надо, сам прошляпил и неча не меня вину перекладывать. Что так долго их запутывал, не мог пошевелиться, пенёк трухлявый?
«Так вот он какой, тот свет», – подумал Виталий, и, слушая невидимых спорщиков, бо-ролся с желанием открыть глаза и посмотреть вокруг. Было одновременно и интересно, и страшно. Смущало то, что он все чувствовал – холод от мокрой одежды, боль в простреленных ногах и даже легкие щекотания за ухом какой-то очень активной букашки. Это было странно и непонятно. Немного поразмыслив, Виталий принял Соломоново решение – подождать, когда на него обратят внимание, а пока – просто слушать, тем более, кажется, спор разгорелся с новой силой.
– Фуражку сними, ворюга, перед головастиками пофорсить вздумал? Или пиявку самую жир-ную решил совратить? – ехидный смех, напоминающий треск сучьев был прерван возмущён-ным хлюпаньем.
– На себя посмотри, дубина, мхом покрытая, от твоей красоты все кикиморы из леса убежали, вот и бесишься, давно заметил, как на моих русалочек заглядываешься.
– Нужна мне твоя килька, – презрительно хмыкнул, как окрестил его Виталий, «пенёк», – ни фи-гуры, ни жирности, холодные, что караси, и глаза как выпучат, аж оторопь берёт.
– Такая оторопь, что целыми днями кружишься вокруг и всё отопыриваешься, – ехидно захихи-кал «жаб» (Виталий мысленно усмехнулся тому, как назвал второго спорщика).
Букашка, вероятно, решила, что ей за ухом неинтересно и самым наглым образом приня-лась копошиться в носу. Лейтенант невольно отвлёкся, и…
– Апчхи!
– Оклемался, – в голосе «пенька» послышались на удивление нежные нотки.
– Я же говорил, – самодовольно проквакал «жаб».
– Помолчи, сосед, ну как ты, сынок? – Виталию почувствовал, как еловая лапка медленно по-гладила его лицо, и открыл глаза.
Высоко в небе медленно кружил аист.
– Где я?
– Там, где и был, – хмыкнул «жаб».
– Я умер?
– С чевой-то вдруг? – лейтенант почувствовал, как встрепенулся «пенёк», – живой ты, мил человек.
– Но я же…- Виталий хотел повернуть голову, но та же еловая лапа ласково удержала её на мес-те.
– Не нужно людям нас видеть, сынок, уж не серчай. Не умер ты, сосед мой тебя из озера выта-щил, а…
– А немцы?
– А эту нечисть я закрутил, заблудил и отправил мухоморы собирать, поди, и сейчас комаров кормят, – самодовольный смешок «пенька» заставил губы офицера растянуться в усмешке.
– Кто вы, – Виталий закрыл глаза. «Это сон, я умер и вижу сны».
– А ты не понял ещё? – проквакал «жаб», – ить меня ты первый из людей увидал.
– Я?
– Истинно, – подтвердил «пенёк».
– Вспомни, что ты видел последнее? – подключился «жаб».
– Я, – лейтенант наморщил лоб, – отпустил корягу и стал тонуть, рыбки, и всё, черная вода…
– Вот же молодёжь пошла, – прервало Виталия обиженное кваканье, – невнимательная и неува-жительная, самого хозяина не заметил, а?
– Подождите, – в голове офицера пронеслись последние секунды: рыбки и огромный.., – да, я вспомнил, ком, большой ком водорослей и…
На землю что-то с грохотом упало, и разразился гомерический хохот. Казалось, смеялось всё: трава, деревья, даже букашка отвлеклась от изучения грязной щеки лейтенанта и тихонько захихикала.
– Всё правильно, сынок, только теперь это не просто ком, а ком в фуражке, – отдышавшись, с трудом просипел «пенёк».
– Подождите, – смутная догадка осенила Виталия, – но не может быть, неужели?
– Ужели – ужели, – добродушно квакнул «жаб», – я Водяной.
– А я – Леший, – проскрипел «пенёк».
– А я – охренел, – прошептал лейтенант и потерял сознание.
***
По лицу текла вода. Виталий вздохнул и очнулся.
– Слабый какой-то, выдюжит хоть? – словно издалека офицер услышал уже знакомый голос.
«Значит, не показалось».
– Не переживай, сосед, раз не побоялся свою жизнь за солдат положить, то и раны свои победит, он ещё у нас повоюет, – добродушно проскрипел второй собеседник.
– Оклемался? – на лоб бесцеремонно шмякнулось что-то мокрое.
– Спасибо, – лейтенант открыл глаза: над ним высоко в небе всё так же кружил аист.
– Вот и ладненько, – довольно пробурчал Водяной.
Виталий провёл рукой по лбу и снял комок водорослей.
– Не выбрасывай его, сохрани, он тебе поможет, ежели в воде окажешься, да и так, мало ли, война, она такая. Водица, она ведь очищает, смывает всё плохое, жизнь дарит, без неё всё жи-вое сгинет, а коли попросишь хорошо, то она тебе и поможет. Не бойся её, лейтенант, понял меня, не бойся, никогда.
– Будет уже разлеживаться, скоро солнце зайдёт, а тебе ещё из лесу выти нужно, – вмешался Леший.
– Так немцы вокруг, выйду прямо к ним в лапы, – Виталию очень не хотелось шевелиться, от новых знакомых веяло каким-то очень старым теплом и спокойствием. Было так легко на душе, будто время повернулось вспять, и вновь трехлетний сорванец с разбитыми коленками оказался на коленях бабушки и, прижавшись ней, слушал её ласковый шёпот.
– Отогнали их, покедова отогнали, так что торопиться нужно. Уж извини, лейтенант, но мы тебя донести не сможем. Водяной на солнце ни в жисть не выйдет, а мне заказано прикасаться к людям, да и нас тебе видеть тебе нельзя, говорил уж.
– Значит, поползу, – улыбнулся Виталий.
– И поползёшь, – хмыкнул Водяной, вот, фуражку свою возьми, – на голову аккуратно сел го-ловной убор.
– Оставьте её себе, спасибо за то, что спасли меня, – улыбнулся небу офицер, и, сняв с груди знак «Ворошиловский стрелок», положил рядом с собой, – а это вам, Леший, тоже на память.
– Уважительно, – хором согласились невидимые спасители, – берём.
– Ну, если, даст Бог, и вернусь живым, принесу вам водки, трофейной, – добавил Виталий, – и.., ай!
Еловая ветка больно хлестнула по лицу, а по руке ударила ракушка.
– Ты что несёшь, ась, мать твою в болото под трехрядку, – возмутился Водяной.
– Да ить я тебя сейчас под пень закопаю, – поддержал друга Леший, – ишь, умирать он собрался. Мы тебя не для того спасали, лейтенант, чтобы ты нам псалмы похоронные пел.
– Мне, знаешь, недолго тебя назад в озеро закинуть, как раз некому за пиявками и головастика-ми смотреть, расхулиганились совсем, спасу нет, – квакнул другой собеседник.
– Живым вернёшься, не сумлевайся, только верь в это сам, лейтенант. Мы тебя не ради удали бестолковой от немчуры поганой сохранили. Такие, как ты и освободят землю нашу, такие вот молодые лейтенанты, о себе не пекущиеся.
– А по первости о своих солдатах заботу проявляющие, – добавил Водяной.
– Так что, поднимайся, – корни деревьев мягко обняли Виталия и перевернули на живот.
– Я не могу идти, у меня ноги прострелены, – офицер подтянул себя на метр и оглянулся, – за ним тянулась кровавая дорожка, – сами видите, землю кровью залил.
– А ты ползи, сынок, ползи, – проскрипел откуда-то сбоку Леший.
Виталий, превозмогая боль, подтянулся вперёд.
– Вот и ладненько, мне дальше нельзя, жду с водкой, лейтенант, и удачи тебе, – раздался голос Водяного.
– Спасибо вам ещё раз, – улыбнулся Виталий, и пополз.
Перед глазами плавали круги, голова гудела, как колокол. Каждый метр отдавался болью во всём теле. Но иногда казалось, будто ветки деревьев, трава, даже камни старались помочь продвинуться вперёд хоть на сантиметр.
А в ушах звучал скрипучий голос Лешего:
– Ползи, не останавливайся. Знаю, что больно, вижу, что кровью исходишь, поишь ею землицу. А так и должно быть, она ведь, землица – то, матушка наша и кормилица. Из неё мы все выхо-дим, в неё и возвращаемся, в ней спасение ищем в часы невзгод, потому и не жалей кровушки своей, а уж матушка тебя отблагодарит. Страшно будет – прижмись к ней посильнее, попроси о помощи, укроет и защитит. Ей ить тоже больно от того, что сапоги чужие топчутся, что сынов молодых в смерть отправляют. И ждёт она избавления от нечисти лютой, потому ты её защи-тить должен, пред ворогом голову не склоняй, страху не поддавайся, боль терпи и ползи, лейтенант, ползи….
***
– … лейтенант, товарищ лейтенант.
Виталий поднял голову: над ним склонилось смутно знакомое лицо солдата.
– Товарищ лейтенант, очнитесь.
– Где я? – Виталий с трудом разжал пересохшие губы.
– У своих, – к раненому подошёл майор с окровавленной повязкой на голове, – наверное, в ру-башке ты родился, лейтенант. Бойцы рассказали, что прикрывал отход и погиб.
– А я бы и погиб, – улыбнулся Виталий, – но меня спасли.
– Кто спас?
– Леший с Водяным.
– Врача быстро! – крикнул майор куда-то в сторону и склонился над офицером, – контузило те-бя, дружок, сильно, но ничего, отправим в госпиталь, вылечишься.
– Никак нет, не контуженный я, а Леший с Водяным на самом деле были.
– Вроде и не пьяный ты…
– Разрешите, товарищ майор, – рядом с Виталием присел пожилой военврач со «шпалой» в пет-лицах, – так, так, всё ясно, носилки сюда, быстро. Как себя чувствуете?
– Отлично, товарищ капитан, только в голове шумит, и ног почти не чувствую.
– Он бредит, о каких-то леших с водяными рассказывает, – шепнул на ухо майор.
– Товарищ майор, – военврач встал, – такое пережить, тут не только леших, ещё и кикимор с ру-салками увидишь.
– Вот их не заметил, врать не буду, но Водяной жаловался, что у него пиявки с головастиками хулиганят, предлагал пойти к нему воспитателем, – прошептал лейтенант.
– Он ещё и шутит, – восхитились офицеры.
– Я серьёзно.
– Серьёзно он, на вот, герой, хлебни эликсира жизни, – почувствовав, как к губам прижалось горлышко фляги, Виталий сделал несколько глотков и закашлялся. Огненная жидкость приятно растеклась внутри и, уже засыпая, он услышал слова военврача, напомнившие скрипучий голос Лешего:
– Не переживайте, товарищ майор, раз не побоялся свою жизнь за солдат положить, то и раны победит, он ещё повоюет.
***
Вокруг свирепствовал август. Но здесь яркое солнце с трудом пробивалось сквозь чёр-ный воздух, наполненный запахами гари, копоти, крови и мертвых тел. Их были сотни. Моло-дые и старые, рядовые и сержанты, офицеры и санитары. Изувеченные тела закрыли землю. По павшим, спотыкаясь, бежали новые цепи атакующих, а за ними ещё и ещё. Казалось, чья-то бе-зумная рука толкает бойцов в убийственные наступления, заканчивавшиеся только одним – новым слоем мёртвых.
Это был август 42 года, а может – сентябрь, никто не знал, здесь не было времени, здесь были только непрекращающиеся атаки, изо дня в день, это был ад, это был Ржев. Бои шли тре-тью неделю. Кровавые, бессмысленные бои за пару сломанных деревьев, бугорок, за стенку разбитого дома и развороченный колодец. За улицы, которые были только на картах. Дождей не было, но солдатские сапоги хлюпали по грязи: земле, перемешанной с кровью.
Измученные, оглохшие, с черными лицами, в потерявших цвет гимнастёрках, живые уже не понимали, где они на самом деле. Может быть, они тоже убиты, а продолжают атаковать и умирать вновь и вновь их тени?
Виталий крепко прижался к земле. Спрятавшись за телами, старший лейтенант осторож-но выглянул: впереди свирепствовали пулемёты, очередная атака захлебнулась, выживших нет. Он оглянулся: его разведчики скрылись среди погибших. Теперь ждать вечера. Приказ был ясен – уничтожить пулемёты любой ценой, используя любые возможности и средства, не считаясь с потерями.
Офицер невесело усмехнулся: от его взвода осталось пять человек, тут и считать уже не-чего, когда полягут во главе с командиром. Перед заданием они написали последние письма родным, попрощались друг с другом. Понимали – живым не вернётся никто. Может быть по-том, когда-нибудь, историки разукрасят героизмом и патетикой этот непрекращающийся штурм, но сейчас его называли «ржевская мясорубка». Её ручка крутилась беспрерывно, жадно перемалывая в своём жерле всё новые и новые жизни, щедро забрасываемые туда чьей-то вла-стной рукой.
Незаметно опустилась ночь.
Где-то раздавались глухие стоны, предсмертные хрипы и тихие шорохи. Виталий подал знак, и они поползли, замирая при каждом блеске прожектора, сливаясь с землёй при каждом шипении осветительной ракеты. Их, замерших, невозможно было обнаружить в безумном сплетении мертвых тел. На это и был расчёт, на этом и держалась слабая надежда на то, что за-дание будет выполнено.
Пять солдат и командир, три пулемётных гнезда. По два человека на одно. Если первого убивают, второй завершает. У каждого по несколько гранат, но бросок возможен только один, второго шанса не будет.
Они скользили как тени. Пока не заметили. Всё ближе и ближе, уже можно было услы-шать приглушённые разговоры. Пока тихо. Может, судьба решила смилостивиться и подарить шанс тем, кто ещё две недели назад был полностью укомплектованным взводом лихих развед-чиков, большая часть которых уже давно скрыта под грудами других тел?
Так хотелось в это поверить, в этот подарок судьбы. Вот раздался смех, кажется, совсем рядом, осталось пара метров, может, десять. Собаки. И тьму распороли яростные очереди.
Вперёд.
Первый бросок и пулемёт замолчал. Виталий рухнул на землю. В правом боку сочилась кровь. Ранен. Ещё несколько взрывов и замолчал второй пулемёт. Остался один, слева. Значит, там его бойцы не успели.
Старший лейтенант попробовал потянуться, и резкая боль пронзила всё тело. Сжав зубы, он, как ящерица, пополз к уцелевшему гнезду. Его нужно было уничтожить любой ценой, иначе завтра опять будут новые атаки, новые убитые, новая кровь.
«Ползи, не останавливайся. Знаю, что больно, вижу, что кровью исходишь, поишь ею землицу. А так и должно быть, она ведь, землица – то, матушка наша и кормилица. Из неё мы все выходим, в неё и возвращаемся, в ней спасение ищем в часы невзгод, потому и не жалей кровушки своей, а уж матушка тебя отблагодарит».
Казалось, вместе с кровью вытекали силы. Он замер, а рука коснулась земли, крохотного пятачка, чудом не укрытого под трупами.
«Страшно будет – прижмись к ней посильнее, попроси о помощи, укроет и защитит».
Взяв горсть пропитанной кровью грязи, Виталий прошептал про себя:
«Спаси меня, матушка, и защити, если сможешь» и, резко вскочив, метнул гранату…
***
Белоруссия. Лето 1944.
Комары не просто свирепствовали, казалось, они объявили самую настоящую войну. Они были везде и всюду, жаркий июльский воздух состоял только из них – маленьких, пронзи-тельно зудящих крылатых паразитов. Бойцы безуспешно пытались отмахнуться от этих злоб-ных созданий, но не помогало ничего – ни ветки, ни табачный дым, ни цветочки пижмы.
– Да уж, – старшина с наслаждением затянулся и хлопнул себя по лбу, – вот же, напасть, прости меня Господи, спасу от неё нет.
– Завтра в бой пойдём, так одним своим видом немцев распугаем, – усмехнулся младший сер-жант с сизым носом, – это ж надо, как покусали.
– Смирно! – солдаты вскочили.
– Вольно, вольно, садитесь, – подошедший капитан присел у костра, – ну как настроение, бое-вое?
– Боевое, командир, как всегда, только вот эти гады маленькие совсем замучили, – младший сержант хлопнул себя по щеке, – вам-то хорошо, не трогают.
– А почему, кстати, товарищ капитан, – вмешался в разговор старшина, – про вас в роте легенды ходят.
– Как-нибудь расскажу, – Виталий улыбнулся, или Иван пусть расскажет, «сизоносый» с готов-ностью кивнул, – а мне пора, вызвали, так что будьте готовы, сами знаете.
– Знаем, знаем, – старшина затушил самокрутку, – раз вызвали, значит, скоро поползём.
– Скорее поплывём, впереди Неман, – поправил капитан и направился к штабу.
– Ну, рассказывай, – красноармейцы окружили Ивана.
Тот с достоинством затянулся:
– Мы с капитаном вместе с июня 41, от границы отступали. Я ему дважды жизнью обязан. Вто-рой раз он подо Ржевом, сам раненый, меня вытащил. Нас от взвода только двое и осталось. Меня за тот бой «Отвагой» наградили, а командира – «Красной звездой», второй по счёту, пер-вую дали за…
– Да погоди ты, сначала рассказывай, – перебил старшина.
Бойцы поддержали согласным гулом.
– Так я и рассказываю, – хмыкнул Иван, – первую «звездочку» ему дали за то, что остался при-крывать наш отход, летом 41. Если бы не он, всех бы перебили, или в плену бы сейчас баланду хлебали. Мы отошли через лесок небольшой и аккурат на наших вышли. Ну, доложили, как по-ложено, так, мол, и так, взводный погиб геройски, а тут – мать честная, выползает он, весь мок-рый, ноги в крови и бредит. Говорит, что его спасли Леший с Водяным.
– Мало ли что раненому могло привидеться, – недоверчиво хмыкнул один из бойцов.
– Мало не мало, а только тех немцев нигде не нашли, мы потом на позицию обратно вернулись, значит, он или сам их перебил, или помог кто. Вот за это к ордену и представили, что один почти взвод уничтожил. Я давно заметил, что хранит его сила какая-то. Он когда подо Ржевом меня тащил, всё шептал о земле, мне в руку тоже её положил и сказал просить помощи. Нас в батальоне как с того света встречали, похоронки уже отправили родным.
– А комары почему его не кусают? – сощурился старшина.
– А потому и не кусают, – Иван раскурил новую самокрутку, – что его Леший бережёт. Сам ви-дел – наступил раз капитан на змею, поднял ногу – та и уползла, другого бы сразу ужалила. В воду заходит – ни одна пиявка не прицепится, тут уж без Водяного никак.
– Везучий наш капитан, – загудели бойцы.
– Он за это везение кровью платил, и жизнью своей, – поправил Иван, – говорят, будто награди-ли лесные хозяева его за то, что своей жизни не жалел, простых солдат спасая.
– Что правда, то правда, – поддакнул старшина, – наш ротный, хоть и молодой, а бойцам как отец, под пули зря не гонит и за спинами не прячется. Попомните мои слова, заберут его скоро у нас.
– А он не согласится, – улыбнулся младший сержант, – ему и в академию предлагали, и штаб полка, отказывается, говорит, буду со своими разведчиками и ни за что не…
* * *
… уговорите, товарищ генерал, – Виталий стоял навытяжку, – учиться после победы время при-дёт, а сейчас солдат не брошу.
– Да пойми ты, башка еловая, тебе расти нужно, а ты в ротных сидишь, – генерал раздражённо сел, – такие офицеры у нас на все золота. Мне и комбат нужен боевой, и замкомполка.
– Спасибо за предложение, но я отказываюсь, – капитан стоял, не шевелясь.
– Сергеич, – комдив повернулся к заместителю, – вот объясни мне, почему так. Толковых офи-церов танком с фронта не вытащить, а шелупонь всякая, что в тылах отсиживается, валом в академии просится.
– Потому и войну выиграем, что их с фронта не выманить, – пробурчал заместитель, и шепотом добавил, – вот только доживут ли они до победы…
– Что ты там бубнишь, – генерал повернулся.
– Я говорю, товарищ комдив, что пора знакомить разведку с заданием, – встрепенулся Сергеич.
– Твоя правда, значит так, капитан…
* * *
На Неман упали последние лучи уходящего солнца. Наступала ночь, тишину нарушали только редкие всплески волн. С того берега доносились приглушённые команды и лязг оружия. Там готовились к утреннему штурму. Бойцы, не обращая внимания на уже ставшее привычным зудение, напряжённо вглядывались в темноту, с нетерпением ждали командира.
* *
– Удачи тебе, – комдив встал и пожал разведчику руку.
– Спасибо, разрешите идти?
– Иди, с Богом, да, кстати…
Виталий остановился в дверях и оглянулся.
– Какой будет твой позывной?
– Леший, товарищ генерал…, – и, улыбнувшись, капитан вышел.
* * *
Тени беззвучно скользнули в воду. Шесть. Офицер и пять солдат. Задание было про-стым – перебраться на другой берег и захватить дот (долговременная оборонительная точка – авт.) противника. По возможности, обеспечить прикрытие переправы. Виталий оглянулся: ни-кто не отставал. Самым последним плыл связист, толкая перед собой замаскированную под ком водорослей рацию.
«Ещё бы фуражку сверху», – улыбнулся своим мыслям капитан.
Вот уже и середина реки. Тишина. Они тихо скрывались под водой и, проплыв несколь-ко метров, выныривали на лишь секунду, чтобы набрать воздуха и опять погрузиться в царство Водяного.
«Водица, она ведь очищает, смывает всё плохое, жизнь дарит, без неё всё живое сгинет».
Перед глазами прошмыгнули несколько рыбёшек, а чуть впереди… Виталий не поверил своим глазам…
«А коли попросишь хорошо, то она тебе и поможет. Не бойся её, лейтенант, понял меня, не бойся, никогда».
Огромный черный, выделявшийся даже в темной воде, ком водорослей протягивал к нему свои жадные щупальца. Капитан дернулся вправо, и тут же, где секунду назад была его голова, просверлив воду пузырьками, пронеслись пули.
«Заметили, сволочи. Спасибо, тебе, Водяной, спас. И помоги нам теперь, хозяин воды, очень нужна твоя помощь, очень».
Речную гладь рассекали лихорадочные очереди, вокруг плывущих пузырилась вода, из-редка освещаемая сполохами осветительных ракет и прожекторов. Офицер был спокоен, ныряя глубже, он ждал. И вот, погас первый прожектор, затем второй, замолчал один пулемёт.
О лихом командире разведроты не зря ходили легенды. Перед каждым заданием Вита-лий мог часами сидеть перед картой и думать, думать, как обойтись без крови своих солдат. Он не любил фразу «малой кровью». Кровь – это уже немало, потому без неё, если это возможно.
Вот и сейчас, заранее занявшие позиции на нашем берегу снайперы, целясь по вспышкам, спо-койно и методично выбивали всё, что имело неосторожность светить либо стрелять. И в это же время, капитан был уверен, вторая группа, три неслышных тени, уже выбиралась на берег в ста метрах правее.
Его тройка отвлекала на себя внимание, а вторая – уже через несколько минут перережет глотки тем, кто затаился в доте. Слева разгорелась бешеная перестрелка с обеих берегов. Виталий усмехнулся – второй взвод включился, как часы. Теперь всё внимание противника переключилось туда. Выбравшись на берег, капитан быстро посмотрел по сторонам: оба разведчика были на месте.
«Все живы, уже хорошо».
Иван, приложив руки ко рту, заухал, как филин. Из дота ухнуло в ответ.
– Связь мне, быстро, – прошептал офицер.
* *
– Разрешите, – радист вбежал в штаб.
– Ну, говори, – комдив с заместителем выжидающе посмотрели на солдата.
– Пришло сообщение от разведгруппы. «Потерь нет, Готовы. Леший».
– Ну, герой, получилось всё-таки, – усмехнулся генерал, – Сергеич, готовь наградные, на всех.
* * *
Апрель 45-го. Берлин.
Земля вздыбилась. Осколки и пули сыпались, как горох из мешка, прощупывая смерто-носным металлом каждый метр зем¬ли. Дым от снарядов и пыль в несколько минут накрывали всё вокруг.
Капитан и сержант с трудом добрались до будки и вбежали через сорванную дверь внутрь. Здесь было полно его солдат: спасались от губительного огня.
– Командир, тут место гиблое, – прошептал Иван, – если угодит снаряд, получится один на всех каменный гроб.
– Сам вижу, – кивнул Виталий, – что-то нерадостно нас здесь встречают, а, бойцы!
– Ну так, товарищ капитан, – с достоинством ответил старшина с рядом нашивок за ранения, – что нас с радостью встречать, знают – будем их е***.
Громкий хохот на несколько секунд заглушил звуки выстрелов и разрывов.
– Так, мужики, – офицер посерьёзнел, – отсюда надо выбираться, не дай Бог, накроет, останемся здесь, и победы не увидим.
– Подъём, бедолаги, хорош курить, – старшина взял в руки автомат, – командуйте, товарищ ка-питан.
Огонь был не просто плотным, а сплошным, стреляло всё. Из замурованных окон, бой-ниц, врытых самоходок, из воронок и наспех прорытых окопов летели тысячи смертоносных жал. Остатки некогда непобедимой армии сражались с самоубийственным отчаяньем, словно надеясь на какое-то чудо, которое произойдёт, если они смогут продержаться ещё несколько дней.
Но вместо этого артиллерия обрушивала на их головы десятки тонн снарядов, методично унич-тожая всё, что могло послужить даже крохотным участком обороны. Улицы и площади были густо покрыты ямами, разбитыми зенитками, пушками, танками и телами убитых.
Все понимали, что победа, вот она, рядом, в паре километров. Она изредка проявлялась сквозь клубы дыма огромным куполом, вернее, каркасом этого купола. Знаменитое на весь мир здание называли рейхстаг, но для тысяч солдат и офицеров, измотанных войной, это был дом Победы, это был символ мира, символ начала новой жизни.
– Командир, впереди пулемёт, метров сто до него. – шепнул Иван.
– Вижу, – Виталий выплюнул попавший в рот кусочек камня, – рассредоточиться!
Бойцы разведроты растворились среди подбитой техники и вывороченных глыб. Лёжа на спине за метровым каменным обломком, бывшим когда-то стеной, и осматривая в бинокль здание справа, Виталий мысленно перекрестился и прошептал:
– А здесь ни земли, ни воды…
– Что, командир? – Иван повернулся к ротному.
Из раскуроченного окна дома метрах в двадцати показался ствол автомата.
– Я говорю, ни зем…- капитан резко вскочил и накрыл собой бойца.
Щелчок выстрела растворился в непрекращающемся грохоте боя.
– Мужики, ротного ранили!
– Уносите командира, санитаров сюда!
Это уже кричал старшина. Как самую большую ценность, бойцы на руках унесли исте-кающего кровью офицера в подвал и бережно уложили на тут же снятые себя телогрейки.
– Командир, командир, – Иван, не скрывая слёз, стоял на коленях перед Виталием, – ты чего это собрался делать, меня в третий раз спас, я с тобой рассчитаться должен, нельзя тебе умирать.
– Ни земли, ни воды, – с трудом прошептал Виталий.
– Так сейчас найдём, сей секунд!
– Не надо, послушай, – каждое слово капитану давалось с огромным трудом, – обещай, что вы-полнишь.
«Да ить я тебя сейчас под пень закопаю, ишь, умирать он собрался. Мы тебя не для того спаса-ли, лейтенант, чтобы ты нам псалмы похоронные пел».
– Командир, я всё сделаю, ты только не умри, не первый раз по тебе пули скачут, выдюжишь, – сержант лихорадочно оглядывался: кроме обгоревших стен и бетона не было ничего: ни земли, ни воды.
– Помнишь тот лес, в 41, сможешь найти?
«Ты что несёшь, ась, мать твою в болото под трехрядку».
– Смогу, товарищ капитан, конечно смогу.
Виталий закашлялся, изо рта пошла кровь.
– Найди там озеро, небольшое оно, увидишь, положи на берег….
– Что, – Иван прислонил ухо к самым губам, рукой он открыл нагрудный карман ротного и дос-тал превратившийся в камень комок речных водорослей. Не понимая, зачем он это делает, сер-жант приложил его к ране своего командира.
– Шнапса бутылку, а то неуважительно получится, обещай…
«Живым вернёшься, не сумлевайся, только верь в это сам, лейтенант. Мы тебя не ради удали бестолковой от немчуры поганой сохранили. Такие, как ты и освободят землю нашу, такие вот молодые лейтенанты, о себе не пекущиеся».
– Верю, – с трудом прошептали окровавленные губы.
– Командир, товарищ капитан!
Но Виталий уже ничего не слышал.
***
А вокруг свирепствовало лето 1945 года. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую гус-тым ароматом воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошенный поползень с громким писком елозил по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днём, светом, теплом и жизнью.
На тихой глади небольшого лесного озера, покрытого ряской, медленно покачивалась грязная, залепленная тиной фуражка. Внимательный глаз мог ещё различить просвечивающий-ся околыш, когда-то бывший зелёным, и выглядывающие сквозь водоросли лучи красной звез-ды.
На берегу, недалеко от коряги тускло поблескивал потемневший от времени знак «Во-рошиловский стрелок». Рядом лежала плотно закупоренная бутылка, на этикетке были уже ставшие привычными за четыре года войны немецкие буквы.
– Вот, шнапс, трофейный, как и было обещано, – тихо прошептал военный в выгоревшей форме, – извините, что так поздно. Ай!
Коряга неожиданно подпрыгнула и больно ударила по ноге. И тут же еловая лапа от ду-ши хлопнула по заду.
– Вы что творите, а? Больно же!
– Итить твою через дырявое коромысло, – булькнуло из под фуражки.
– Растудыть твою в едрить, Фома неверующий, – какой-то взбесившийся корень от всей души хлестнул по руке.
– За что?
– Напугал нас до икоты, у меня шишки со всех елок посыпались, – проскрипел голос Лешего.
– А у меня головастики чуть не померли, – квакнул Водяной.
– Да хватит, вы чего, – военный, закрыв лицо руками, пытался укрыться от беспрерывно ты-кающей в лицо еловой лапы.
– И не ругайся мне тут, ишь, моду взял перечить, – рявкнул Леший, – помирать он там собрался, нас переполошил, солдат своих нервничать заставил.
– Мы как тебе сказали – верь, башка твоя еловая, – поддержал соседа Водяной.
– Да верил я, правда, – прошептал Виталий, – просто тогда, подумал, всё, ни земли вокруг, ни воды.
– А водоросли, в них же и водица, и землица! – фуражка подскочила над озером, – отвернись, назад надену.
– Хорошо, солдат твой сообразил, – уже добродушно прокряхтел Леший, – ну ладно, сынок, спа-сибо тебе, уважил стариков, вернулся с победой и подарком, проявил уважительность.
– И за пастухов спасибо, – булькнуло из-под фуражки.
– Каких пастухов? – капитану очень хотелось обернуться, – я же никого… подождите… то есть?
– Ну, извини, – смущённо просипел хозяин леса, – ты как уполз, – сосед-то мой давай форсить в фуражке твоей, и так проплывет, и этак, то набекрень наденет, то на затылок, а уж вечерело, ну я и не стерпел.
– Вы привели сюда тех немцев? – давясь от сдерживаемого смеха, спросил Виталий.
– Вот догада, настоящий разведчик, – хмыкнул Леший, – так и было, привел я их к озерцу, а со-сед тренировался честь отдавать, вытянулся толстобрюх, как на параде*…
Офицер не стерпел, и хохот вырвался наружу, вместе с ним хохотало всё, кажется, даже коряга всхлипывала от смеха.
– В общем, – закончил Водяной, – как увидали красоту мою, да в фуражке дареной, так и прыг-нули ко мне, таперича за пиявками смотрят.
– А я всё понять никак не мог, куда немцы делись, ведь меня за то, что взвод один уничтожил, орденом наградили, значит, он ваш, сейчас сниму, – капитан потянул руку к ряду наград.
– Не спеши, – хором остановили его Леший с Водяным, – медали и ордена твои кровью политые, носи их с гордостью, заслужил, и ступай домой, знаем, что к нам зашёл первым, за то тебе наш стариковский поклон. Уважительно поступил. Но заждались тебя дома, поди. Иди, сынок, и спасибо тебе.
Виталий медленно шёл по тропинке, вслушиваясь в диалог за спиной:
– Ну, за победу!
– За неё, родимую!
– Наша водка лучше!
– Ну бузи, сосед, трофей из самого Берлину…
– Давай за нашего лейтенанта…
– Геройского, давай.
– Я капитан, – тихо поправил офицер, и, улыбнувшись, широко зашагал в сторону своего дома.
Эпилог.
В небольшом лесочке есть маленькое озеро. Местные говорят, спокойное это место, чис-то вокруг, светло, грибник не заблудится, всегда выйдет к дому, если дети по ягоды сбегают, то родители не волнуются, ребятню комар не укусит. Ходит легенда, что за порядком смотрят Леший с Водяным, они всегда помогают людям в благодарность за то, что давно, во времена большой и страшной войны лейтенант – пограничник проявил к ним уважительность.
А ещё говорят, что в озерце всё рыбёшки, головастики и пиявки плавают строем, потому что пасут их гитлеровцы, пропавшие здесь ещё летом сорок первого. И каждый вечер, как только заходит солнце, с берега озерца раздаются грустные немецкие песни, изредка прерываемые недовольным бульканьем и скрипом.

  Обсудить на форуме

Колокольчик

– Колокольчик, Колокольчик? – детская головка заглянула за печь.
– Ау.
– Да здеся я, здеся,− недовольно пробурчало из угла, − вот непоседа, пошто не спишь?
– Мне скучно, − малышка пыталась рассмотреть кого-то в темноте, − мама уснула, а я сразу к тебе в гости, соскучилась за день.
– Соскучилась она, − раздалось кряхтенье и почёсывание, − у всех дети, как дети, спят по ночам, играют днём, не видят никого.
– А я вижу, − девочка тихо рассмеялась, − я тебя всегда видела, а мама и папа не верят.
– И правильно делают, что не верят, это что же будет, коль люди нас видеть начнут, − в углу зашуршало, и на дорожку лунного света выполз маленький мужичок в лапоточках, подпоясан-ной верёвкой рубахе, накинутом на плечи тулупчике и умопомрачительной шапке, расшитой узорами и бисером, − привет, Машенька.
– Привет, Колокольчик! – девочка обняла своего друга.
– Кузьма я, сколько раз тебе говорить, − беззлобно буркнул Домовой.
– А для меня ты Колокольчик, добрый и очень хороший. У тебя такая красивая шапка, можно примерить?
– В самый раз тебе будет, − усмехнулся он, глядя, как малышка пытается рассмотреть себя в крохотном зеркальце, − подарок Деда Мороза.
– Настоящего? – синие глазёнки удивлённо распахнулись.
– А ты как думала, самого настоящего, он тебе привет передавал, наказал ждать подарка на Новый год.
– Ой, как здорово! – Машенька тихо захлопала в ладошки и чмокнула Домового в щёку.
– Но только обещай, что будешь слушать маму, − Кузьма постарался сделать строгий взгляд, но это не получилось, да и разве можно иначе, как с любовью смотреть на белокурое чудо, старательно пытавшееся уместиться за печкой.
– Обещаю, − прошептала девочка, − а знаешь, моя мама сегодня плакала весь день, тетя Света, соседка, говорила, что нам принесли «похоронку». Я видела тот листок, но на нём написано «Извещение», это что, Колокольчик?
– Это извещение твоей маме и тебе, что ваш папа жив и здравствует, − отвернувшись к печной стене, прошептал Домовой, − мама твоя плакала от радости. И тетю Свету поменьше слушай, она сама не понимает, что говорит.
– А правду говорят, что скоро немцы к нам придут?
– Не знаю, малышка, то мне неведомо, нам, домовым, не след на улицу выходить.
– Почему? Бедненький, − девочка ласково погладила друга по густой шевелюре, − там так здорово.
– Знаю, Машенька, знаю, − грустно улыбнулся Кузьма, − ты своей маме скажи, уходить вам от-сель надобно, прямо с утра и уходить.
-Ты нас выгоняешь? – из глаз покатились две грустные слезинки.
– Что ж ты какое говоришь, маленькая, − Домовой неловко обнял ребёнка, − переживаю я за вас, за дом не волнуйтесь, я с ним останусь, поди, справлюсь, присмотрю за порядком.
– А если мы не уйдём, ты останешься со мной?
– Конечно, я всегда буду с тобой, я же твой Колокольчик, а таперича беги спать и больше босой не ходи, простудишься, − Кузьма ласково подтолкнул девочку.
– Обещаю, − малышка нехотя сняла шапку и протянула своему другу.
– Бери себе, Дед Мороз мне так и сказал, коль Машеньке понравится, пусть носит, − Домовой улыбнулся.
– Спасибо! – от нахлынувших эмоций девочка тихо взвизгнула.
– Носи на здоровье, ну всё, беги.
– Ой, я забыла спросить, − ребёнок повернулся к другу, − тётя Света говорила, что Домовой может убить свой дом, это правда?
– Я тебе говорил, не слушать её, − Кузьма вздохнул и продолжил, − ежели дому беда грозит, али в нём люди лихие поселятся, мы можем их наказать, а таперича быстро спать.
– Спокойной ночи, − девочка мышкой шмыгнула из-за печи.
– И тебе спокойной, − Домовой задумчиво посмотрел вслед.
***
Кузьма вздрогнул и проснулся. В доме слышалась незнакомая речь, грохот сапог и лязг оружия.
– Машенька? – тихо прошептал Домовой, − ау?
В ответ звучали только пьяные крики: кроме незваных гостей в доме не было никого.
– Значит, ушли, − он грустно улыбнулся, − жаль только, что не попрощались, но ничего, я дождусь, а покамест буду присматривать за домом, чтобы эти поганцы делов не наделали. Ну-ка, посмотрим, что они творят.
Кузьма осторожно выглянул из-за печи: за столом, заставленным бутылками, сидело не-сколько мужчин в непривычной серой форме, возле двери крутился ещё один за странным металлическим ящиком. Прижимая к уху трубку, он что-то подкручивал и, судя по всему, разговаривал с кем-то, передавая команды.
– Всё загадили сапожищами своими, − буркнул Домовой, оглядывая комнату, − вон и шапка на полу лежит, ну рази ж так можно? Что? Шапка?
Он присмотрелся и вздрогнул: на полу, валялся растоптанный, расшитый умопомрачительными узорами недавний подарок, весь в грязи и раздавленном бисере.
– Батюшки – светы, это что ж такое деется, где вы подевались-то, − Кузьма лихорадочно засуетился за печью,− Машенька, ау, отзовись!
Но тихий шёпот хозяина дома заглушался всё более громкими пьяными воплями.
– Может, на улицу убегли? Проверить надобно, выйти, так увидят же иноземцы проклятые.
Неожиданно на улице раздался женский вскрик и сухой щелчок. Домовому показалось, что через секунду он услышал приглушённый детский вопль, прерванный вторым таким же щелчком.
– Что ж вы творите, нелюди, − Кузьма зажмурился и шагнул вперёд.
Пьяные гитлеровцы разом замолчали, увидев, как из-за печи, сощурившись, вышел ма-ленький мужичок в лапоточках, подпоясанной простой верёвкой рубахе и накинутом на плечи тулупчике. Не обращая внимания на ошарашенные взгляды, он подошел к вытаращившемуся радисту и буркнул:
– Отворяй, погань иноземная.
Подчиняясь непонятному приказу, гитлеровец вскочил и открыл дверь. Домовой нерешительно замер, а затем с закрытыми глазами сделал первый робкий шаг. Ему казалось, что он движется сквозь густое месиво, словно какая-то сила не пускала, напоминая о том, где его место, а, может, оберегая от того, что ждало в нескольких шагах от дома. Решившись, он открыл глаза и замер: недалеко от порога…
– Машенька, что же ты творишь такое, а? – изо всех сил преодолевая страх и густой, как кисель воздух, Кузьма двигался вперед, − ты пошто босая, я же говорил тебе, беречься надобно, про-студишься ведь, вон ноженьки как побелели-то. И не лежи на сырой земле, чай, сентябрь на улице, землица холодная. Ручки, поди, тоже стынут.
– Машенька, − Домовой, наконец, дошёл и заботливо укрыл девочку тулупчиком, − ты что это молчишь, не узнаешь, это же я, твой Колокольчик. Девочка моя, поднимайся, пойдём в дом, я тебе и ноженьки, и ручки разотру, чайку заварю малинового, ты у меня быстро согреешься. Машенька, вставай, вставай, ещё и на мокрое легла…
Кузьма осёкся, с ужасом глядя на медленно вытекающую красную лужицу.
– Машенька, − он посмотрел в широко открытые синие глазёнки, − да пошто вы не убёгли-то, я ж говорил, ай ты Господи, что наделали нелюди проклятущие, Машенька, ты хоть посмотри на меня, а за шапку не переживай, я тебе и десять таких принесу, ты только вставай, слышишь, девочка моя, вставай….
– Машенькаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!
Резкий порыв ветра зашатал дом, со скрипом рухнула печная труба, печально прозвенев, из окон повылетали стекла. Домовой почувствовал, что ему стало тяжело дышать, а по лицу, скрываясь в густой бороде, потекли горячие струйки.
– Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда, − с трудом прошептал он.
Гитлеровцы, что-то выкрикивая, лихорадочно повыскакивали из-за стола. С ненавистью глядя на пьяные рожи, высунувшиеся в пустые оконные проёмы, Кузьма, подняв руки вверх, прокричал:
– Я убиваю себя!
Прогремел гром, треск ломаемого дерева заглушал крики и вопли ужаса. Яркая молния ударила в крышу, раздуваемое порывами ветра, взметнулось огромное пламя, нестерпимый гул нарастал, и вдруг наступила тишина: на месте дома осталось только выжженное пятно, исчезло всё – и расшитая немыслимыми узорами шапка, и грязные сапоги, посмевшие её растоптать.
***
Тихое деревенское кладбище. На крохотном могильном холмике каждую весну у изго-ловья вырастает один единственный цветок: ярко синий колокольчик. Он стоит, не шевелясь, его не беспокоит ветер, ему не досаждают птицы, с весны по осень, каждый день и ночь по не-му катятся капельки росы, похожие на маленькие слезинки.
«Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда».

  Обсудить на форуме

Два василька

– Ложись, – лейтенант выскочил из-за камня, – ложись, дурак!
Схватив за руку стоявшего на краю воронки мальчонку, он скатился вниз.
– Совсем с головой рассорился? – он прикрыл собой ребёнка и продолжил, – ты как здесь ока-зался? Не ранен?
– Пустите, дяденька, мне домой надо, – малыш попытался вырваться.
– Я тебе сейчас сниму штаны и всыплю, домой ему надо, – офицер рассвирепел не на шутку, – жить надоело? Не видишь, здесь стреляют.
Раздался свист снаряда.
– Пустите!
– Замри!
Прогремел взрыв. Лейтенант почувствовал, как горячие струйки потекли по голове, за-звенело в ушах.
«Зацепило».
– Пустите!
– Отпущу, если пообещаешь, что без моего разрешения из воронки и носа не высунешь.
– Обещаю, только пустите.
Со стоном откатившись в сторону, сквозь пелену в глазах он посмотрел на неожиданно появившегося ребёнка: ничего необычного, чумазое личико, грязная потрёпанная одежонка и порванная котомка через плечо, малолетний бродяжка, выделялись только глаза – большие и ярко – синие, как два василька.
«Явно один, родителей убило, вот и мыкается, бедолага».
– Дяденька, на вас кровь, вас ранило? – малыш заботливо посмотрел в лицо.
– Задело маленько, ничего страшного, – но улыбка получилась вымученной и далась с трудом, – есть хочешь?
– Хочу.
– Вот, возьми, – офицер с трудом порылся в сумке и вытащил немного засохшую краюху хлеба, – больше ничего нет, извини, пятый день идем – звать-то тебя как?
– Ванюша, – малыш впился зубами в горбушку, – Ванюша Полевичок.
– А меня Василий, рад знакомству, – кивнул лейтенант и прислушался, – вроде стихло, скоро опять начнут, так что давай, доедай и как я скажу, пулей лети в сторону леса, понял?
– А вы?
– А я останусь здесь, сам видишь, ранен, а если что – тебя прикрою, патроны ещё есть, – Васи-лий подмигнул.
– Добрый вы какой, от смерти спасли, накормили, с чего бы это вдруг? – синие глаза недовер-чиво сощурились.
– Ты говоришь как старый дед, – хмыкнул офицер.
– А я и есть старый дед, – в свою очередь хмыкнул ребёнок, – Ванюша Полевичок, дух полевой, хорошего человека награжу, плохого – накажу. Не слыхал разве?
– Эк тебя напугало взрывом – то, – рассмеялся было, но тут же схватился за голову лейтенант, – а я в духов не верю, атеист по убеждениям.
– Атеист, – протянул ребёнок, – не слыхал обо мне, значит, ну да ладно, хороший ты человек, мало таких, поэтому отблагодарить тебя я обязан, вот только не знаю, понравится ли мой пода-рок.
– Жаль, врача нет, – Василий с сочувствием посмотрел на малыша, – контузило, Ванька, тебя, видно, тоже. За подарок спасибо, только не понадобится он уже мне, сам видишь, а вот это тебе на память, держи.
Лейтенант снял с головы выгоревшую, в свежих пятнах крови пилотку и протянул сво-ему новому знакомому:
– Носи на здоровье, и живи, Ваня, понял, живи. Немца мы прогоним, рано или поздно, но про-гоним, а ты живи за нас всех, долго и счастливо.
– Спасибо на добром слове, жаль только, что не веришь, – пацанёнок с тяжёлым вздохом надел пилотку, – но на то твоя воля, а вот мой подарок. Слушай. Перед оврагом примерно в шаге друг от друга растут два василька, ты их увидишь, других цветов нет, там вся земля вокруг выгорела. Так вот, между ними мина, противопехотная, позавчера поставили.
– Только не вздумай туда топать, ещё подорвёшься, да и немцы в той стороне, – лейтенант за-волновался, – ты уходи, Ваня, отсюда, через лес, там проще будет спрятаться. Как дам команду – беги, понял? Я стану стрелять и, даст Бог, тебя не заметят.
– Спасибо, Василий, но за меня не беспокойся, – синие глаза не по – детски серьёзно посмотрели на офицера, – спасибо тебе и прощай.
Поправив пилотку, в два прыжка ребёнок взлетел на край воронки:
– Помни о моём подарке и вставай, слышишь…
– Вставай, – в бок что-то сильно ударило.
Лейтенант со стоном открыл глаза – немцы, двое.
– Выспался? – они расхохотались.
– Йоган, да это офицер, – гитлеровец внимательно посмотрел на ярко – зелёные кубики в петли-цах.
– Значит, устроим веселье, – рассмеялся второй, и ещё раз ткнул сапогом в бок, – вставай, по-шли.
С трудом поднявшись, подталкиваемый прикладами, Василий выполз из воронки и огляделся: никого, только впереди у оврага понуро стояли несколько солдат под охраной троих немцев.
– Вперёд.
Каждый шаг давался с большим трудом, в голове гудело, перед глазами колыхалась пе-лена.
«А где Ванька? Неужели привиделось?»
Лейтенант потрогал голову – пилотки не было.
«Значит, был пацан, убежал, молодец», – он улыбнулся.
– Весело стало? – с неожиданной злостью гитлеровец ударил в спину, Василий со стоном упал.
– Вставай, – опять удар в бок.
Поднявшись, лейтенант увидел перед оврагом своих солдат, шестеро, все раненые, со связанными руками, а между ними и конвоирами сияли два ярко-синих пятнышка.
«И они здесь уцелели? Светятся, как глаза у Вани», – улыбнулся офицер.
Следующий толчок в спину он даже не почувствовал: в голове сладко зазвенели колокольчики, а взбешенные смеющимся пленным, гитлеровцы ударами сапог вымещали на нём всё: злость за этот страшный бой, в котором они чудом выжили, ярость за то, что от роты едва ли остался взвод, страх перед этими ненормальными русскими, которые не умеют сдаваться и смеются перед смертью.
– Тащи к остальным, – Василий почувствовал, как кто-то поволок его за ноги, – ставь на колени, впереди ставь, офицер всё-таки, – раздался смех.
– Прощайте, товарищ лейтенант, – раздалось за спиной.
Он опустил голову: перед ним примерно в шаге друг от друга покачивались два василька.
«Помни о моём подарке и вставай, слышишь» – прозвенел в ушах звонкий детский голосок.
– Мужики, – прошептал офицер, – на счёт три прыгайте в овраг. И прощайте.
– Приготовиться! – заклацали затворы винтовок.
– Раз, два….
– Три! – лейтенант вскочил и со всей силы ударил ногой между цветов.
Прогремел взрыв…
«Не обманул, малыш».
Мутнеющий взгляд встретился с не по-детски серьёзными ярко – синие глазами, полны-ми слёз – среди валяющихся тел немцев стоял его Ванька.
«Спасибо за подарок» – мертвеющие губы попытались улыбнуться. Последнее, что Василий увидел, был вытянувшийся, как на параде, ребёнок и крепко сжатая детская ладошка, пристав-ленная к выгоревшей, в кровавых пятнах пилотке.

  Обсудить на форуме

Четыре маленьких солнца

Мы, Домовые, стараемся лишний раз не отсвечивать перед людьми, времена не те. Это раньше было можно кукиш показать или кадку с печи столкнуть, а домочадцы только перекрестятся и попросят не бузить.
Сейчас людишки слабые пошли и нервные. Только вилку возьмёшь рассмотреть, ну да, повисла она в воздухе, и что? Так нет, крики, вопли, жена орёт и вот уж её муж святого отца вызывает, чтобы святой водой окропил дом да ладаном окурил. А то ещё и экстрасенсов тащит.
На это я всегда спокойно смотрел, окропят и ладно, ну пошепчет заклинания – и хорошо, лишь бы дом в порядке был. А в остальном – как обычный домовой, по мелочам хулиганил иногда, не без этого. Когда жена сидела «онлайн», нравилось устраивать ей «не в сети». Бывало, ключи от машины у мужа стащу или фигу соседям покажу через вентиляцию. Но это было раньше, а сейчас – присматриваю за ними, если что-то ищут – нахожу сам и подбрасываю на видное место. Забочусь, как о детях малых. Спросите, почему я стал таким добрым?
Потому что видел четыре маленьких ярких солнца в глазах….
Случилось это 2-го июля 20… года. Муж читал книгу, о войне, да и оставил раскрытой, а мне любопытно стало, о чём она, подкрался, глянул и….
…Мама, куда меня тянет? Последнее, что увидел – это открытую книгу, свой дом и … Ой, это на меня летит? Бомба? Пошла отсюда, болванка тупая….
***
3 июля 1944, 9-20 (передний край)
– А я, когда вернусь, построю дом, самый красивый в деревне – мечтательно затянулся само-круткой Василий.
– Хорошее дело, – пробурчал Семёныч, выкладывая гранаты на бруствер окопа, – только про Домового не забудь, это душа дома.
– Так я его сейчас и найду – задорно рассмеялся солдат и, надвинув пилотку на глаза, встал и крикнул – эй, кто ко мне в будущий дом хранителем! Выходи!
– Воздух! Ложись!
***
3 июля 1944, 9-40 (передний край)
– Пить…
– Ты смотри, живой! – радостно загудели вокруг, – почти прямое попадание, а живой! Выле-чишься – поставь свечку своему Домовому, спас он тебя, Василий.
– Где я? Ничего не помню, – прохрипел красноармеец.
– В окопе вы были, а Семёныч…, – эх, – перекрестился седой старшина.
– Давайте носилки – теряя сознание, услышал солдат.
***
3 июля 1944, 10-00
«Ничего не понимаю, куда я попал. Лес, лес? А мой дом, домочадцы, где я?????????????????????»
– Витаю, сынок – услышал я слева.
– Дзень добры пану, – раздалось с другой стороны.
***
3 июля 1944, 10-01
«Повернувшись, я увидел… – Домовые?»
– Так, Пане – усмехнулся щеголеватый тип в конфедератке и продолжил с мягким ударением на предпоследний слог, – Я естэм Хованец, э, польски домовы.
– А я Дамавик, белорусский домовой – улыбнулся бородатый дедок в «партизанке» и добавил, – ты, сынок, в Беларуси, деревня Водца, Кореличский район.
– Дзисяй тшэцяго липца, то ест сегодня 3 июля по руски, 44 року.
***
3 июля 1944, 10-10
«Это – шутки или розыгрыш? Вернусь, сожгу книгу».
– Нет, сынок, книга не при чём, помнишь солдата, которого унесли, Василий звать, после войны он построит твой дом.
– Пан мувиць, жэ тэн жолнеж, э, по войне построит дом, в ктурэм ты и поселишься.
– А ты оказался здесь, чтобы спасти его жизнь, иначе – нет строителя, нет дома, значит, нет и Домового, наша судьба – спасать свой дом всегда и во все времена, для того и существуют от-крытые книги, – подмигнул Дамавик.
***
3 июля 1944, 10-15
«Значит, бомба, которую я оттолкнул, была настоящая?. Я закрыл и открыл глаза, ничего не изменилось: два Домовых стоят передо мной… Нет, что-то… , что-то не так, почему двое, здесь, в форме? Брр, прав был муж, когда ……. Стоп, муж, Василий… Точно! Отец мужа, жена его ещё свёкром называет, он же Васильевич!»
– Гляжу, ты уже и сам понял, сынок, – улыбнулся Дамавик
– Зобач, яки разумны хлопак. Добра нам змена пшыйдзе, Дамавик!
***
3 июля 1944, 10-17
«Почему я их сменить должен, мой дом – это мой дом. Дом!!!! Почему они без домов?»
– Да, сынок, мы без домов, – Дамавик смахнул слезы, – мой сожгли в Хатыни в 43.
– Муй в Варшаве в 39 быу знишчоны, – Хованец тяжело вздохнул.
– И по закону, если дом уничтожен, его Хранитель имеет право выбора: ждать новый или по-мочь людям в войне с уничтожителем домов.
– И тэраз э, вся земля, ест наш дом, таки наш выбор и мы тутай не едны, э. не одни.
***
3 июля 1944, 10-25
«Домовые без домов, помогающие воевать людям. И их много? Правильно, я помню, как-то муж смотрел по телевизору фильм о войне и там взрывались дома…………»
– Тэраз, э, сейчас мы обронцы войсковых будынкув, э, на русском, охранники военных соору-жений, таких як блиндажи, палатки, доты.
– Предупреждаем солдат об опасностях, налётах и обстрелах, а можем и спасти их жизни, отдав свои.
***
3 июля 1944, 10-33
«Мы бессмертны, мы души домов, мы не можем умереть, это бред!!!!!»
– Вот зараз дам по мягкому месту, хоть ты и мал ещё, сынок – рассердился Дамавик, – какой бред? Это правда!
– Пан, мы мамы, э, имеем возможность ахвяры, то ест жертвы.
– Посмотри вправо, видишь, перед высоткой деревья склонили головы? Там вчера погиб Рара-шек, Домовой из Чехии, его дом сожгли под Прагой, он не пустил наших солдат в атаку, собой подорвав минное поле. Добры был Рарашек, заводной, вот как ты, – улыбнулся Дамавик.
– И кеды, э, когда Пан зобачыць таке, э, пшэпрашам, як то по руски – когда увидишь таки дерэ-вья, ктуры склонили маковки…
– Это могила твоего собрата, поклонись ей, добра? – Дамавик обнял меня за плечи и заглянул в глаза…
***
3 июля 1944, 10-40
«Мне показалось, что на меня смотрит маленькое солнце».
***
3 июля 1944, 10-42 (передний край)
– Товарищ капитан, прибыл связной отряда им. Кутузова, партизаны вышли на заданный рубеж и готовы к атаке.
– Отлично, через 15 минут начинаем, сигнал – две красных ракеты.
– Здоровеньки булы, шановни добродии!
– Знакомься, это Хатний дидко, украинский Домовой из Киева, а несётся к нам твой земляк – Домовой из Сталинграда.
– Всем привет, готовьтесь, начинается. О, земеля, ты извини, нам переговорить нужно, мы отойдём, – скороговоркой просипел прибежавший.
***
3 июля 1944, 10-47
«Мама дорогая, четыре Домовых! Пока они отошли, что-то обсудить, я незаметно вытер слёзы, никогда не плакал. Что со мной…….. Надеюсь, не заметили, не хочу выглядеть слабаком перед ними».
***
3 июля 1944, 10-57 (передний край)
– В атаку, за мной, УРА!
– Пора и нам, – неспешно встал Дамавик, – будем прощаться, сынок!
***
3 июля 1944, 11-00
«Как прощаться? Я не хочу, я не маленький и пойду с ними!»
– Нельзя тебе, земеля, – обнял меня Домовой, – ты молодец, спас дом, скоро вернёшься к нему. А нам пора туда, где бой, видишь, слева, у опушки партизаны поддерживают атаку наших.
– Эх и гарно козак там з кулемёта вражину стелить, – рассмеялся Хатний дико.
– Нашей крови, – гордо вскинул нос Домовик.
– А то, Панове, нашэй огольнэй крви.
– Ну што, брацця, повоюем за ридну зэмэльку? – лихо махнул чубом Хатний дидко.
***
3 июля 1944, 11-05
«Стыдно как, слезы потекли сами по себе, я почувствовал, что вижу последние минуты жизни моих новых друзей».
– Мужчина не должен стыдиться слез. Не переживай, земеля, за нас. Скоро появятся немецкие танки, если их не остановить, атака захлебнётся и многие погибнут. Мы решили, что наш выбор – спасти людей.
***
3 июля, 11-07
«И того лихого пулемётчика?»
– Нет, он останется на опушке с нами, ну, бывай, земляк…
– Будзь здровы, Пан.
– Удачи тоби, не журыся.
– И не обижай домочадцев, сынок, они у тебя хорошие.
***
3 июля, 11-10
Они медленно уходили, потом одновременно остановились, обернулись и помахали мне рукой.
***
3 июля 1944, 11-12
На опушку выехали четыре танка, но пулемётчик косил пехоту, не останавливаясь. Баш-ня головного лениво повернулась, рявкнула и там, откуда строчил пулемёт, взметнулась земля. Она ещё не успела осесть, как из воронки вылетели четыре ярких маленьких солнца, которые стремительно, разделившись в воздухе, накрыли каждый «свою» цель. Раздался оглушительный взрыв…
***
3 июля 20…, 11-15
***
Пол, стол, книга, я дома!
***
3 июля 20.., 11-16
Но радости возвращения почему-то не было, а перед моими глазами стояли молодой партизан – пулемётчик и склонившие верхушки деревья…
Заключение.
3 июля 1944 года в бою у деревни Водцы пал смертью храбрых младший брат моего деда партизан отряда имени Кутузова партизанской бригады имени Суворова Гавдей Николай Андреевич. Ему было 22 года. Когда его нашли, он лежал, сжимая в руках изувеченный пулемёт, на губах застыла улыбка, а в невидящих глазах светились маленькие солнца, их было четыре…

  Обсудить на форуме

Иванушка и Златовласка

– По поверьям, русалка может оборачиваться и птицей, и зайцем. А если она живёт в болоте, то, выходит замуж за Болотника. И вот эта счастливая семейная пара, Болотник и Болотница охраняют утопленные клады и сокровища от людского ока.
– Хорош заливать, Иван, – хмыкнул пожилой старшина, – хотя, заливаешь ты складно.
– Николаич, вот что ты вмешиваешься, я ж до призыва в институте учился, изучал славянскую мифологию, – тот, кого назвали Иван, с наслаждением затянулся переданной кем-то из солдат самокруткой.
– Ты бы не сказки рассказывал, а за водой сходил, по карте за нами болото в километре, глядишь, встретишь своих болотников, заодно гранат и патронов попросишь, – добродушно хмыкнул старшина.
Красноармейцы рассмеялись.
– Ладно, давайте бидоны, схожу, – Иван с хрустом потянулся, – да и прогуляться не мешало бы.
***
Иван шёл по лесу и улыбался. Вокруг щебетали птицы, деловито сновали муравьи, лихой поползень с озадаченным писком носился по поваленной сосне. Солнце щедро грело своим теплом всё вокруг: этот лес, деревья, носящихся на перегонки стрекоз, оно грело эту зем-лю. И как-то совсем не хотелось думать о том, что где-то под лучами летнего светила греются пушки, танки, ружья, пулемёты, несущие смерть. Не хотелось думать о том, что нагретая земля по локоть уже пропитана кровью, а изо всей группы студентов – филологов, попросившимися добровольцами на фронт, остался он один, за две недели войны дослужившийся до младшего сержанта, но так и не успевший перешить новые петлицы. Иван машинально потрогал нагруд-ной карман – там они, родимые, вручены комбатом месяц назад, он ещё помнил крепкое руко-пожатие майора и пожелания успехов. Петлицы в кармане гимнастерки, а комбат – уже две не-дели как в земле: собой остановил танк. После боя собрали, что осталось, и похоронили вместе с остальными.
Не хотелось думать о том, что завтра утром опять атака, а гранат – с гулькин нос, да и патронов – по обойме на человека. Не хотелось думать о том, что завтра можно остаться на этом поле, остаться навсегда. Жутко, дико, безумно хотелось жить, жить, вдыхая полной грудью этот пьянящий густой воздух, пропитанный запахами хвои, можжевельника, грибов, пропитанный запахами жизни.
А кто знает, будет ли оно, это завтра. Может, после боя ты останешься на поле с разорванным животом, как Васька, или за пару секунд истечешь кровью, как Серёга. А может, как Андрюха, будешь в дикой агонии корчиться под гусеницами равнодушного к твоим крикам танка. Нет, так нельзя, надо наслаждаться этими минутами, пока ты ходишь по земле, а не лежишь в двух метрах под ней.
Иван рассмеялся, глядя, как трое воробьёв, непонятно как залетевших в лес, яростно чирикая, пытаются поделить уже распрощавшуюся с жизнью гусеницу. Слева что-то зашелестело и, наученный горьким опытом, младший сержант упал на землю, выставив винтовку. Никого, но дребезжание и, кажется, тихие стоны, не стихали.
«Зверь?».
Иван привстал и посмотрел вперёд: метрах в десяти, возле куста можжевельника яростно трепыхалось что-то маленькое.
Заяц. Точнее, зайчонок. Он изо всех сил пытался вырваться из капкана, но стальные зубья крепко держали окровавленную лапку.
«Ну вот и здорово, мясо не помешает, который день кишка кишке дулю тычет» – подумал Иван.
Он подошёл и взял косого за уши.
«У каждого своя судьба, малыш, твоя – накормить нас».
Заяц, словно поняв, что судьба отсчитывает последние секунды жизни, замер и посмот-рел на Ивана. Глаза. Удивительные, не заячьи глаза. Тёмно – синие, глубокие и… И совсем без страха. Но в них была жажда жизни. Безумная жажда жизни.
Иван на секунду замер. Так на него смотрел Виталя, друг детства, которому взрывом оторвало ноги, а кровь хлестала так, что земля вокруг пропиталась за секунду. Он понимал, что остались минуты, но не хотел уходить. И в его глазах было такое же безумное желание остаться на этом свете. А потом Игорь, одногруппник, – прошитый очередью насквозь, харкая окровавленными кусками легких, смотрел на Ивана таким же взглядом – обречённым и с дикой жаждой жизни, пусть минуту, пусть секунду, но пожить ещё, посмотреть на небо, на воду, на землю, ну ещё немного, пожалуйста, Господи, ну что тебе стоит, Господи!
Иван положил косого на землю и, поднатужившись, раскрыл капкан. Заяц не шевелился.
«Давай, дружок, беги, вылечишься сам или мамка тебя вылечит, а перед боем брюхо набивать солдату – плохая примета. Беги».
И младший сержант легонько шлёпнул по дрожащему хвостику.
«Беги, дурилка картонная».
Заяц неуверенно пошевелил ушами, посмотрел на Ивана и…. прихрамывая, поскакал вглубь леса.
Иван улыбнулся и, громыхая бидонами, двинулся к болоту.
***
– Иванушка!
Младший сержант оглянулся – никого.
«Показалось».
– Иванушка, я здесь.
– Иванушкааааааааааааааааааааа.
Младший сержант посмотрел вправо и замер. У края болота на пеньке сидела девушка. В белом полупрозрачном платье. Золотистые волосы рассыпались по плечам. Девушка медленно водила по ним серебряным гребнем, внимательно глядя на бойца.
«Глаза такие же, как у зайца», – подумал Иван.
– Это мои глаза, Иванушка, – она встала и, слегка прихрамывая, подошла к младшему сержанту.
– Кто ты?
– Я? – она рассмеялась и словно жемчужины раскатились по полу, – Болотница, русалка, выходила в лес посмотреть, что и как, но в капкан попала, а ты меня спас, солдатик, за то тебе и я, и муж мой, Болотник, по гроб жизни обязаны.
Невдалеке что-то булькнуло.
– Это… Это он? – Иван сглотнул.
– Да, не любит показываться, – девушка опять рассмеялась.
Иван не хотел верить, но, вот же она, перед ним, самая настоящая русалка,
– А как звать тебя, Златовласка?
– Златовласка? – русалка на секунду задумалась, – а мне нравится, ты согласен?
В болоте опять булькнуло.
– Как ты меня назвал, так и будет, Златовласка я, солдатик, – девушка ярко улыбнулась, – ну, рассказывай, спаситель мой, за чем пришёл.
– Воды бы, чистой, день жаркий, а мы, после боя, утром опять пойдут, – невпопад начал Иван.
Из воды высунулись руки, больше похожие на огромные лягушачьи лапы, и бидоны тихо по-плыли в сторону.
– Муж мой принесёт сейчас, – Златовласка улыбнулась, – значит, ты богатырь былинный, землю родную защищать будешь?
– Я солдат и я не один, – в ответ улыбнулся Иван, – защищать будем родину нашу. Везде – и на земле, и на воде и, если даст Бог, в воздухе.
– Жаль, помочь я не могу тебе ничем, – вздохнула девушка, – только проход через болото покажу, а гранат и патронов нет у нас, извини, Иванушка.
– Откуда ты знаешь? – младший сержант не хотел и одновременно безумно желал верить в ре-альность происходящего.
– Межевички (Межевик – полевой дух в виде крохотного зелёного человечка, охраняет межи полей – авт.) рассказали о беде вашей, – Златовласка задумчиво посмотрела на возвращающиеся бидоны, – вы кочки там не сильно топчите, обижаются они, как детки малые.
– Передам своим, – Иван кивнул.
– И после боя возвращайся, живым, к нам, мы твои должники теперь, проси, что хочешь.
– Знаешь, Златовласка, – Иван потрогал нагрудной карман, – живым я не вернусь, неужто забыла примету – видеть русалку, расчёсывающую волосы, – к смерти.
– Глупости это, – девушка разозлилась, – бабки старые языками без меры мололи.
– Глупости не глупости, но задобрить тебя традиции велят, – Иван бережно достал из кармана петлицы, тускло блеснули зелёные треугольнички, – вот, возьми, это тебе, так и не перешил, видно, судьба мне умереть рядовым.
– Спасибо за подарок, но не наговаривай, – Златовласка вспыхнула, – а ты что молчишь?
В болоте возмущённо булькнуло.
– Простите, – Иван смущённо потупился, – но подарок прими, это самое дорогое, что у меня есть.
– Мы тебя ждем, Иванушка, помни – помощь потребуется, проси, – девушка посмотрела прямо в глаза, – и знай, что бы ни случилось, у нас ты найдёшь защиту, не верь сказкам.
– Спасибо, Златовласка, спасибо, Болотник, – младший сержант поклонился и, подхватив бидоны, зашагал к своим.
***
А потом был бой. И был ад. Воздух нес смерть. Безумные «лапотники» (лапотник или штука – штурмовик вермахта Ю-87, за неубираемые шасси получивший такое прозвище – авт.), пролетая над головами измученных бойцов, сбрасывали всё новые и новые бомбы, беспощадно била артиллерия, танки, словно играя, выбивали всё, что могло остановить продвижение пехоты, которая, напевая бравурные марши, шла в атаки. Сколько их было за день – никто не считал. Может, пять, а, может, двести.
Грохот, дым, пыль, вздыбленная земля, кровь, смерть, оторванные руки и ноги, безголовый старшина, опять кровь, опять взрывы, опять смерть, время исчезло, страх, позорно скуля, спрятался за поваленными деревьями. Но они не отступали. Опять грохот, опять дым, опять вздыбленная земля и кровь, опять взрывы, выстрелы и смерть.
***
Златовласка и Болотник, прячась за корягой, смотрели на отступающую колонну. Солдаты шли молча, не разбирая дороги, сквозь болото, странным образом ставшее твёрдым, как шоссе, только кровь, сочившаяся из ран, быстро растворялась в мутной воде. Ивана не было.
– Он живой, он их прикрывает, – прошептала русалка.
Муж согласно булькнул.
Вдалеке раздался лай собак.
«Гонят нашего Иванушку».
– Смотри! – Златовласка показала вправо.
Иван, отстреливаясь, бежал по лесу.
– Быстрее!
Очередь. Перед ногами.
– Иванушка, беги к нам!
Словно услышав призыв, младший сержант резко повернул и побежал к болоту.
50 метров. 30 метров. 20 метров. 10.5.3.
Очередь…
Он взмахнул руками и рухнул в воду.
– Иванушкаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!
Младший сержант открыл глаза и улыбнулся:
– Златовласка.
Холодные руки мягко подхватили снизу.
«Болотник держит», – догадался Иван.
– Иванушка, не умирай, – по лицу девушки покатились слезы.
– Прости, Златовласка, прости, что не защитили вас, – он закашлялся, по мутной воде поплыли кровавые разводы.
– Не умирай!
– Златовласка, ты обещала помочь!
– Мы сделаем всё, что ты скажешь, – русалка гладила уже заострившееся лицо бойца.
– Я хочу умереть на земле.
– Иванушкааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!
***
Через несколько минут к болоту подошли немцы. Они были рады – эти безумные русские разбиты, можно расслабиться. А то, что плачущая девушка держит на руках убитого солдата – война есть война, к тому же эта фройлян чертовски хороша.
Гитлеровцы рассмеялись.
– Тише, не видите, он спит, – Златовласка посмотрела так, что смех стих мгновенно.
– Не мешайте ему, он устал, и его уже здесь нет.
В болоте что-то угрожающе булькнуло.
– И вас нет, нигде нет, ни на земле, ни в воде, ни в воздухе, – крик русалки перерос в стон, вода вздыбилась, лес зашумел так, что заглушил раскаты грома. Растерявшиеся немцы попытались было убежать но… мелькнула вспышка и всё исчезло.
И наступила тишина.
***
По поверьям, Болотник и Болотница охраняют утопленные клады и сокровища от людского ока. Говорят, где-то в лесу есть болото, в котором как самая святая реликвия хранится скромный могильный холмик, украшенный ветками и ракушками, у изголовья которого лежат потускневшие петлицы с зелёными треугольниками. А откроется это сокровище только тому, кто придёт, чтобы вспомнить, почтить память и поклониться.

  Обсудить на форуме

Лесная тайна

– Ну что ты раскричался. Вот же неугомонный, как только солнышко встает, сразу в крик. Мал поползень, а горласт.
– Ладно, ладно, не обижайся, и тебя с добрым утром.
Миновала ночь, и я обхожу свои владения, смотрю, что и как. Порядок всегда должен быть, лес – он ведь как дом, всё в нем душу имеет – и деревце, и цветок, и травиночка. Для того я здесь и поставлен с давних времен – беречь, присматривать, помогать, а коль нужда – то и защитить.
Ежели лихой человек в лес придёт с мыслями недобрыми, то собью с дороги, запутаю и отправлю к другу своему – Болотнику, он любит таких по трясине гонять всю ночь, комарами воспитывать, только и слыхать, как ойкают, бедолаги.
А уж под утро, как хозяин болотный натешится, то обратно в лес отпускает, а там и я дорожку покажу, чтобы шёл отсель и не вертался боле. Добрых же людей не трогаю. Грибников, грешен, пугаю иногда, но не со зла, натура у меня такая, скучно бывает, вот и развлекаюсь по стариковски. Ну а детишек – тех мы всем лесом оберегаем, они ж малые ещё да неразумные, смотришь на них – сердце радуется, пусть поиграют, здесь их души добром и любовью ко всему живому наполняются.
По вечерам, как солнышко заходит, собираемся мы на полянке тайной лесной, поговорить о новостях земных, о делишках наших. Кто мы? Знамо кто – духи лесные да полевые, болотные да небесные. Я, Леший, да Болотник с Водяным, Полевик иногда в гости заходит. Бывает, Берегини навещают. Много нас, с давних пор мы рядом с людьми живём, разное повидали, многое знаем и помним. Многое помним….
Очень многое.
И ежели ты, мил человек, придёшь в лес мой с открытым сердцем и с помыслами чисты-ми, да захочешь узнать самую главную тайну, которую я храню, просто стань возле деревца, распахни душу свою и откроется тебе дорога.
Поведу тебя по тропинке неприметной, мимо старого дуба, через полянку цветущую прямо к сосенкам. И коль ты внимателен будешь, то увидишь – сосенки те смолою без малого до земли покрыты.
Скрипом дерева привлеку внимание твое, повернёшь ты направо, сделаешь шагов не-сколько и остановишься на краю овражка небольшого. И удивишься – весь лес звуками полнится: сороки трещат, шелестят муравьишки, натужно гудят шмели и барабанят дятлы, а здесь – тишина. В овражке том ни одна травиночка не шелохнётся, ни одна букашка махонькая не пробежит.
Присядешь, вниз посмотришь, а тут я знак подам – блеснёт под ногами что-то, ты листву раздвинешь и возьмёшь петлицу, потускневшую, с двумя зелеными треугольниками.
А рядышком гильзу заметишь, от оружия иноземного, тогда задумаешься ты, сильно задумаешься. Послушаешь тишину лесную. Ещё раз на сосенки посмотришь внимательно и поймёшь, что это не живица это пахучая, а слезы леса, мои слезы, это плач наш, в смоле застывший. Да, мил человек, это то, что я храню уже много лет, и то, что открыто тебе.
Закрой глаза и вспомни вместе со мной…
Была большая и страшная война. В ту пору лето жарким выдалось, поля уродили знатно, сады скрипели от яблок и груш, а мой лес был полон грибов да ягод. Но некому их было собирать, не заходили грибники, не забегали детишки малые. Только солдаты, они шли каждый день, грязные, уставшие, в крови, они шли и шли, по одному, по двое, группами, они искали спасения от жаркого солнца, от смерти, они искали минутку отдыха. Они шли, не останавлива-ясь, иногда падали, иногда засыпали прямо посреди дороги.
В лесу я дал наказ строгий – воинов без нужды не беспокоить, помогать им всячески. Сам показывал, где родничок с водицей бьёт, какой тропкой тайной к трясинам пройти, а там уже Болотник выводил сквозь топи гибельные. Берегли мы их от силы вражеской, как могли, берегли. Ни один ратник не умер и не пропал во владениях моих, ни один не утонул в болоте комарином, всех спасли.
Потом долго никто к нам не заходил. Стихло всё. Но однажды утром… Лес наполнился грохотом, лязгом и дымом. Два вражьих бронетранспортёра, набитых чужими солдатами, а между ними – десяток наших бойцов, связанных друг с другом верёвками. Они все были в крови, босые, измученные и избитые. И все молодые. Совсем ещё пацанята. А головы седые.
Остановились у дуба старого. Высыпали из машин своих вороги иноземные и автомата-ми погнали пленных через полянку цветущую прямо к овражку, прямо к сосенкам. Старшим средь наших, видать, был боец с двумя зелёными треугольниками на петлицах. Со смехом вражины его первого и поставили у края, гавкая что-то радостно на языке своем непонятном. И остальных солдатиков рядом выстроили.
Они молча смотрели на палачей, и улыбались. Не было страха в их глазах, не просили они сохранить жизни свои молодые. Они смотрели, как победители, прямо в глаза убивцам, и не плакали. А я плакал, и сосенки заплакали вслед за мной.
Офицер махнул рукой, поднялись винтовки. Я закричал. Закричал так, что поднялся ветер, зашумел лес, и застонала землица, прощаясь с сынами своими геройскими. А они молча смотрели на смерть и улыбались. Только солдатик с зелёными треугольниками на петлицах тихо прошептал: «Прощайте, мужики».
И прогремел залп.
***
Хоронили их мы всем лесом. В тот год люди говорили, что сосны голыми стояли, без иголок. А это саван посмертный был для воинов наших, головы сложивших, родину защищая. Негоже ведь, чтобы герои лежали непогребёнными. Укрыли мы их сосновыми иголками пахучими, листьями дубовыми зелёными, вся живность лесная и болотная, большая и малая, несла к овражку травинки, цветочки, ветки и камушки.
С тех пор каждый день прихожу я сюда, к могилке братской воинов храбрых. В лучах солнышка поблескивает слегка потускневшая петлица с двумя зелёными треугольниками, а на сосенках выступают капли свежей смолы, капли нашей боли, капли нашей памяти.

  Обсудить на форуме

Берегиня и воин.

Где-то вдали громыхнуло. Неожиданно налетевший ветер разогнал клубы дыма, и также неожиданно стих. Темнело. Усталое солнце медленно уходило за горизонт, напоследок освещая колышущуюся траву, две огромные вековые ели на краю леса и безжалостно избитую разрывами землю.
Её весь день в ярости топтал, сминая всё на своём пути, какой-то безумный великан. Бешеная пляска этого чудовища началась ещё утром. С выматывающим душу свистом он горстями швырял на землю тысячи смертоносных градин, рвал её танковыми гусеницами, поливал струями огня. Безумный рев заглушал ветер, а крики ярости заставляли прижиматься к земле вековые дубы. Великан хотел сделать шаг вперёд, но не мог. Ему мешали. Жалкая кучка, пара десятков людишек, осмелившихся встать на пути. И тогда он снова и снова бросал на землю смерть.
Ему нужна была дорога, ведущая сквозь лес. Огромные ели, словно верстовые столбы, манили к себе. Вот же она, в паре сотен метров, иди к ней! Но он не мог шагнуть. Путь был закрыт. И кем? Детьми, старшему из которых едва ли было двадцать пять! Грязная форма цвета хаки, грязные окровавленные повязки, грязные лица и черные от копоти и пороха руки. Он пытался их испугать: ревом, свистом, огнём, смертью. А они, дрожа, вжимались в землю и вставляли новые обоймы. Великан бросал в атаку своих солдат. Раз, другой, третий…десятый. Бесполезно, путь был закрыт. Тогда он послал танки. Бронированные чудовища изрыгали пламя, давили и рвали землю, рыча «уходите, вам не удержаться». Но оглохшие от грохота, эти дети, сжав зубы, хватали бутылки с зажигательной смесью, гранаты и бросались под гусеницы. Они погибали, кто-то молча, кто-то прошептав «мама», они стояли насмерть. Великан свирепел и бесновался, но поделать ничего не мог. Путь был закрыт, закрыт до тех пор, пока оставался хоть кто-то живой.
Но всё закончилось. Кое-где ещё тихо дымились следы безумной пляски, пахнущие железом, ненавистью, кровью и смертью. Солнце последний раз посмотрело на измученную землю, залитую кровью и усыпанную неподвижными холмиками цвета хаки. Путь был свободен и сейчас, словно уняв жажду мести, великан уснул, изредка всхрапывая далёким гулом моторов и глухих разрывов.
В наступившей тишине раздался еле слышный сдавленный стон – между елями кто-то был… Чудом выживший в этом аду солдат, щедро окропив своей кровью каждый метр пути от линии обороны до леса, лежал сейчас на хвойной перине меж двух вековых исполинов.
Владимир с трудом перевернулся на спину: правый бок горел огнём, израненные ноги пульсировали жуткой болью. А над головой тихо покачивались огромные колючие лапы.
Солдат улыбнулся.
«Маленькой елочке холодно зимой. Только лето сейчас, да и елочки не маленькие».
Вековые гиганты согласно скрипнули.
«Как же больно. Вот и всё, отвоевался ты, Володька, и жить тебе до утра. Если не умру сам, то найдут и пристрелят».
– Не пристрелят.
Красноармеец повернул голову: рядом стояла неизвестно откуда появившаяся тонкая, стройная девушка. Светлые волосы, ярко – синие глаза и… Доброта. Владимир почувствовал какое-то странное, необъяснимое спокойствие. И даже боль, кажется, отступила, прекратив терзать измученного солдата.
– Здравствуй, воин, – ярко сверкнула улыбка.
– Здравствуй, – с трудом прошептал запёкшимися губами Владимир, – кто ты?
– Я? – она тихо рассмеялась, – не знаю, как и сказать тебе, правду – не поверишь, а лгать не умею.
– А ты попробуй, вдруг и поверю, – в свою очередь улыбнулся солдат.
– Берегиня я, дух лесной, хранительница этого леса.
– Я брежу?
– Может, и бредишь, – согласилась девушка, – а может, и нет, это тебе решать, воин.
– Значит, я или умер, или …
– Или нет, – Берегиня нахмурилась, – жив ты, потому я и пришла.
– Зачем?
– Помочь хочу, в награду за подвиг великий и требу (треба – подношение, подарок духам – авт.), тобой оставленную.
– Требу? Ошибаешься, красавица, – Владимир опять улыбнулся, – некогда мне было её оставлять днём, а сейчас, сама видишь, тем более не могу этого сделать.
Боль неожиданно вернулась, и солдат тихо застонал сквозь зубы.
– Совсем плохо?- девушка подошла к бойцу и положила руку на лоб, – потерпи, воин.
Стало очень тепло, легко и спокойно, на минуту он словно вернулся в детство и почувствовал ласковые мамины руки на своей голове, услышал её голос. Владимир вздрогнул и открыл глаза. Девушка сидела рядом.
– Лучше?
– Спасибо, боль ушла, – солдат попробовал шевельнуть ногами, – ты так и не ответила, какая треба?
– А вот она, – Берегиня встала и показала на темную, слегка подсохшую дорожку, – это кровь, тобой, воин, пролитая ради родной земли. Самая дорогая треба.
– Не один я её пролил, – вздохнул Владимир, – там, на поле…
– Знаю, знаю, – узкая ладошка накрыла сухие губы, – прости, что не можем всем помочь, мы не боги.
– Мы?
– Да, мы. Все, кто служит земле, воде, лесам и полям, все, кто хранит и оберегает, все встали вместе с вами, воины, на защиту родной земли. Мы помогаем, как можем: кого сквозь лес и бо-лота проведём, кому не даем утонуть в реке, мы храним сон уставших бойцов, предупреждаем об опасностях, путаем врага.
– Никогда не слышал о таком, – не поверил Владимир, – когда я был маленьким, бабушка рас-сказывала, что сторонитесь вы людей, не показываетесь, охраняя свои владения, вас нельзя обижать, злить, иначе наказать можете, а то и покарать жестоко.
– Это так, – согласилась Берегиня, – не нами то заведено было. Но времена сейчас другие. Война страшная пришла на землю, гибнет все живое, пропадает. Потому не можем мы в стороне сто-ять, потому и пришла я к тебе, помочь.
– Помочь чем?
– Провести сквозь лес к…
– Нашим?.
– Пусть будет так, – согласилась девушка, – к вашим. А теперь, воин, нам пора идти.
– У меня ноги прострелены.
– Ничего, – горячая ладонь крепко сжала грязную руку, – я помогу, вставай.
Солдат прислушался к себе – боли не было. Не веря происходящему, он потрогал ране-ный бок, вновь пошевелил ногами. Ничего.
– Вставай, нам пора идти, – повторила Берегиня.
Тонкие руки подхватили Владимира и подняли. Он сделал шаг, второй.
– Вот видишь, – она улыбнулась, – все хорошо пойдём. Не отставай, воин.
Он шёл за девушкой сквозь темный лес, стараясь внимательно смотреть под ноги.
– Не волнуйся, иди смело, – не оборачиваясь, сказала Берегиня, – ты не споткнёшься, это Леший постарался.
– Леший?
– А как же без лесного хозяина, – мелодичный смех заставил улыбнуться, – не одна я требу твою оценила.
Посветлело: они вошли в берёзовую рощицу. Тонкие деревца стояли, склонив макушки.
– Почему они…?
– Почести тебе воздают, воин, – не дожидаясь окончания вопроса, ответила девушка, – и друзьям твоим, на поле павшим.
– Я за них рассчитаюсь, – прошептал Владимир, сжав кулаки, – за каждого.
– Пришли, – Берегиня остановилась.
Солдат огляделся: обычная поляна, в центре которой стоял поросший мхом огромный валун.
– А где же наши?
– Смотри, – девушка показала на камень.
Валун заиграл красками, вначале незаметно, потом всё ярче и ярче и вдруг из него вы-рвался столб ослепительно яркого света. Владимир зажмурился.
– Иди, тебя ждут, – тонкие руки ласково подтолкнули вперёд.
Сделав несколько шагов, солдат остановился, поражённый внезапной догадкой:
– Значит, я… А ты?
– Да, – кивнула девушка, – помогла уйти без мук и страданий, прими низкий поклон, воин, и прощай.
Через несколько секунд всё исчезло. Остался только темный ночной лес, березовая рощица, склонившая макушки и лесная полянка с поросшим мхом огромным валуном. Две вековые ели, в последний раз посмотрели в невидящие глаза, на застывшую улыбку, и, тихо вздохнув, скрыли их своими огромными колючими лапами, навсегда.

Светлая память тебе, воин.

  Обсудить на форуме

Страшное поле

Июль. Полдень. Разморенная природа, тихо посапывая легким ветерком, спала. В жар-кой тишине изредка раздавался шелест пшеничных колосьев на поле и какой-то невнятный гул, доносившийся из неглубокого овражка.
– Никакого почтения!
– Забыли заветы предков!
– Трава сохнет, а никто не косит, зря я, что ли, старался?
– Колосья лентами не перевязывают, думаете, мне не обидно?
– Наши баньки горят, а никто и не пошевелился! Что теперь погорельцам бездомным делать!
– А ну цыц! – старческий голос прервал возмущённое многоголосие, – посмотрите вокруг, всё горит, враг пришёл на нашу землю, поля железом давит, дома сжигает, людей убивает, а вы тут колоски считаете!
– А как не считать, столько сил поло…
– Цыц, я сказал! Не плакать надо, а думать, как помочь. Не будет людей и о нас никто не позаботится, пропадём вслед за ними.
– Да кому тут помогать-то, разбежались все, а кто не успел…
– Может, ему? Посмотрите…
– Не может быть…
– Перевязывает…
– Ленточка только странная…
– Это кровь…
– Дед, говори, что делать.
***
– Вот и ладненько, – Сергей посмотрел на небольшой сноп из несколько колосков, связанных окровавленным бинтом, – хоть и не совсем, как полагается, но…
– Стой, стрелять буду!
– Здравствуй, мил человек, свой я, опусти ружьё.
Боец смущённо опустил винтовку: перед ним стоял обычный дедок в домотканых штанах и рубахе. Самый обычный дед, если бы не глаза – удивительные, разные и сияющие каким-то необыкновенным светом.
– Извините, – Сергей смутился, – вы сзади подошли неожиданно, а я жду, когда немцы на меня двинутся, вот и…
– Ничего, сынок, я понимаю, – дед присел возле одиночного окопа, – что делать собрался, солдатик, вижу, не пироги печь.
– Наших прикрываю, они в ту сторону, – рука показала на межу между двух полей, – уходят.
– А ты, значит, здесь. И не страшно тебе?
– Врать не буду, страшно, очень.
– Так что остался тогда, окоп, смотрю, выкопал, убьют ведь.
– Может, и убьют, но нельзя мне уходить, ребята раненые все, не успеют до наших добраться.
– Интересный ты человек, – дед присел и задумчиво посмотрел на солдата, – боишься, но не уходишь, страшно, но готовишься к бою, а это что?
– Это, – Сергей улыбнулся, – решил помочь полевым духам, видите поле рядом, сорвал пару колосков, сделал им запас на зиму, маленький сноп, как положено по традиции, вот только лен-точки не было, бинта кусок оторвал и перевязал.
– И каких это полевых духов ты кормить собрался, мил человек? – дедок с интересом посмотрел на бойца.
– А то вы не знаете, – хмыкнул боец, – известное дело, каких, у нас в деревне мы с малолетства о них слышали. Вот, например, в каждой бане живёт банник, ему всегда шаечку с веником оставляют попариться, за это он присматривает, угару не допускает, а если в поле – там главный Полевик, Полевой дед, его дети и внуки – Межевички и Луговички, они как маленькие человечки в одежде из травы. Луговичок смотрит за ростом трав, готовит их к сенокосу и цветению. Когда он бежит по лугу – видно, как трава шевелится, тропкой завивается, словно ветерок по полю гуляет. Межевечки охраняют границы полей, а сам Полевой дед…
– Знаю, знаю, – улыбнулся гость, – и сноп для него после жатвы оставляют.
– Вот я и оставил, – в ответ улыбнулся Сергей.
– Добрый ты, сынок, но измучен сильно, – разноцветные глаза смотрели, казалось, прямо в душу бойцу, – многое ты уже повидал недоброго, но не очерствел, не сломался, устал только очень, отдохнуть тебе, солдатик, нужно, ты поспи, поспи….
Чарующий голос убаюкивал, Сергей почувствовал, как какая-то сила нежно, по – матерински ласково, пытается закрыть глаза.
– Мне… нельзя, немцы…. Скоро…
– Спи, сынок, я покараулю, спи.
Перевязанная голова опустилась на бруствер.
Убедившись, что боец уснул, дед встал и недобро сощурился в сторону появившейся вдалеке цепи:
– Ну, идите в гости, вражины, сейчас мы вас встретим, и тихонько свистнул.
****
– Ганс, что мы здесь ищем? – солдат повернулся в сторону друга, внимательно смотревшего на поле.
– Должны оставаться русские, Генрих, они отступали в эту сторону, далеко уйти не могли.
– Куда им деться, – рассмеялись остальные, – не сегодня, так завтра догоним, стоит ради этого жариться на солнце?
– Это приказ и его не обсуждают, – рявкнул Ганс, – шутки в сторону, отделение, рассредоточиться, вперёд.
Сминая сапогами траву, солдаты шли, внимательно осматривали всё вокруг.
– Стой, – Генрих толкнул друга в плечо, – метрах в ста впереди, окоп.
Ганс поднял руку, и отделение бесшумно упало на землю.
Действуя по давно отработанной схеме, трое поползли правее, трое левее, последняя тройка во главе с командиром, замерла в траве, взяв под прицелы бруствер окопа.
– Странно, что он нас не услышал, – шепнул Ганс, – может, там нет никого?
– Или спит, – хихикнул солдат рядом.
– Спит он, устал, бедолага, – раздался тихий голос сзади.
Все четверо, как по команде, обернулись.
Перед ними стоял обычный дедок в домотканых штанах и рубахе. Самый обычный старик, явно местный, выделялись только глаза – удивительные, разные и сияющие каким-то необыкновенным светом.
Но не это поразило, казалось бы, всё повидавших на войне, солдат. Они широко отрытыми глазами смотрели не на неожиданного гостя, а на тех, кто стоял рядом – крохотные, размером с кошку, четыре абсолютно голых старичка с длиннющими белыми бородами. Свою наготу они прикрывали березовыми вениками.
– Вас ист дас? – прошептал Генрих.
– Это погорельцы бедные, домов своих лишённые, банники, – ласково потрепал свою компанию дед, – вы ж, нехристи, пожгли всё, так и маются теперь, страстотерпцы, без домов, вот пришли поквитаться.
Зелёные глазки недобро сощурились и почти мультяшные голоса хором просипели:
– Ну что, гады, это вам за ….
Кто бы мог подумать, но закалённые в боях солдаты не успели моргнуть глазом, как…
Собственно, они уже и не смогли моргнуть после серии неожиданно сильных и частых ударов веников по лицам. Взбешенные банники без единого звука стали мутузить ошарашенных и полностью потерявших ориентацию гитлеровцев. Растерянные солдаты не понимали, куда смотреть, что прикрывать и… о, майн гот, как же больно. Вероятно, этим старичкам были неизвестны основы этикета боя, гласящие, что мужчину не стоит бить по…, о, майн гот.
Исход схватки был предрешён.
***
Тройка немцев неслышно приближалась к окопу. Они довольно переглянулись с товарищами, шедшими справа, смысл был понятен без слов, если там кто-то есть, он будет взят живым, оста-лось несколько метров и…
– Стоять всем, – раздавшийся спокойный, с осознанием собственного превосходства голос, за-ставил вздрогнуть. Не сговариваясь, они посмотрели вниз – никого.
Но стоило одному сделать шаг, как тот же невозмутимый голос остановил:
– Тебе что, падлюка заморская, неясно сказано?
Немцы недоуменно переглянулись и стали внимательно рассматривать траву у себя под ногами. Ничего. Несколько кочек. Ради смеха один из солдат легонько толкнул сапогом одну из них…
– Ах ты, мужики, наших бьют!
***
Крохотная ручка банника без церемоний подняла голову Ганса за волосы, не заплывшим глазом командир отделения с надеждой посмотрел вперёд – там были его ребята, они помогут. Вот они, в сотне метров впереди, остановились, смотрят под ноги, ну же, обернитесь. Неожиданно с земли подскочили несколько кочек, больше похожих на крохотных человечков, и… Но следующий удар закрыл и второй глаз.
***
Карл воевал с 39 года. Он брал Варшаву, маршировал по перепуганному Парижу, даже успел попить пива в деморализованной Голландии. Он хладнокровно, как машина, действовал в любой ситуации, умел незаметно подкрадываться к дотам, лежать часами, не шевелясь, в засадах, мог притвориться мёртвым, а потом неожиданно броском вскочить и сломать шею противнику, но что делать сейчас, Карл не понимал. Кто бы знал, как это больно, когда матерящиеся крохотные человечки кусают тебя за уши, а один, особо настырный, пытается расшатать зуб с криком «золотой, пригодится». Стряхнуть эти исчадия ада не было никакой возможности: маленькие злобные кочки покрыли всё тело. Болели руки, ноги, спина, голова и… о майн гот, кто же там куса… Доннер ветер…
«Бежать».
Эта спасительная мысль одновременно сверкнула в головах отделения и, вскочив с земли, на ходу стряхивая этих непонятных существ, крича от ужаса, солдаты во главе с командиром, побросав оружие, устремились в сторону спасительных дымов – их более удачливые товарищи жгли брошенную деревеньку.
***
Сергей вздрогнул и проснулся. Посмотрев вперёд, он замер – с невнятными криками, размахивая руками, от его окопа разбегались около десятка немцев.
«Чтоб тебя…»
Солдат схватил винтовку…
– Не стреляй, сынок, – раздался сзади знакомый голос, – бегут, и пусть бегут. Они своё уже по-лучили.
– Что здесь было? – боец повернулся и внимательно посмотрел на деда.
Тот, хитро улыбаясь, поглаживал в руках какой-то комочек травы. На секунду Сергею послышалось тоненькое «..эх, и дали мы… заткнись».
– Храпел ты, как танк, вот и напугал сердешных, вишь, как улепётывают, – старик рассмеялся, а его глаза засияли так, что солдат зажмурился.
– Вы серьёзно?
– Ну а кто их прогнать ещё мог, я старый совсем, ходить и то тяжко, а тут десяток здоровых мужиков, так что не сомневайся, тебя они испугались, а теперь, иди, сынок, догоняй своих, эти поганцы ещё не скоро сюда сунутся.
Сергей вылез из окопа и внимательно посмотрел под ноги: кочки бегали с места на место. Зажмурившись и помотав головой, солдат открыл глаза и посмотрел ещё раз – нет, показалось, стоят, только же, вроде, их пять было, а сейчас около десятка.
«И не контужен я, может, от усталости всё плывёт?».
Он закинул винтовку на плечо и ещё раз внимательно посмотрел в сторону убегавших гитлеровцев.
«Что же здесь всё-таки было».
Дед, так же хитро улыбаясь, поглаживал сильно увеличившийся комок травы.
– Ну, спасибо вам, дедушка, что покараулили, – солдат отдал честь, – хоть скажите, как вас зовут, буду жив, поставлю в церкви свечку за здравие.
– Не надо свечку, а кличут меня Дед Полевик, – улыбнулся старик.
– Это фамилия? Знатная она у вас, прямо как у духа полевого, – усмехнулся Сергей.
– Прямо как, – согласился дед, и повторил, неожиданно подмигнув, – прямо как, ну, иди, сынок, и удачи тебе.
***
Сергей шел по лугу, изредка оглядываясь. Он не понимал, как так, почему они разбежались, дед явно лукавил, не в храпе было дело, может…
– Эй, солдат, – тихий шёпот заставил замереть, – меняю золотой зуб на два патрона.
– Я тебе их просто так подарю, – сам себе поражаясь, ответил невидимому собеседнику Сергей, и аккуратно положил патроны на так кстати подвернувшуюся кочку.
«Или это то, о чём я думаю, или мне пора в госпиталь, нет, не может быть, но…».
– Спасибо, солдат, а зуб куда деть теперь, — прошептало снизу.
– Да выбрось ты эту пакость, – уже не удивляясь, ответил боец.
«Главное, никому не рассказывать, а то упекут надолго, к психиатрам»
И, улыбнувшись своим мыслям, Сергей зашагал в сторону леса.
Он шел, не оборачиваясь, и уже не видел, как над лугом со словами «вот такой я, никакущий зубной врач…» прыгал небольшой кусочек золотого металла.

  Обсудить на форуме

Митька и Крапчик.

Август. Воздух напоен густыми дурманящими ароматами свежескошенного сена, зреющих яблок и меда. На пасеке у пригорка пчелиная семья, заканчивая свою работу, лениво шелестела крыльями и, беззлобно жужжа, заползала в ульи. Припозднившиеся трудяги – медоносы терпеливо кружили вокруг, дожидаясь своей очереди.
– Ай, она мне на руку села, – испуганный голосок привлек внимание ещё нескольких пчел, и они устало приземлились на детской ладошке рядом с собратом.
– Ой, и ещё! – мальчишка лет восьми, как завороженный смотрел на свою руку, по которой медленно ползали покрытые пыльцой насекомые, – они сейчас ужалят, деда, мне страшно!
Седой, как лунь, старик, ласково погладил внука по голове:
– Не бойся, Митька, они тебя не тронут. Пчелки хорошего человека узнают и никогда ему плохого не сделают.
– А зачем они ко мне на руку сели, – ребенок пытался незаметно стряхнуть жужжащую компанию, но насекомые упорно отказывались взлетать с так полюбившейся им детской ладошки.
– Знают, что ты добрый и послушный мальчик, – улыбнулся дед, – не прогоняй, отдохнут и по-летят к себе в улей, а может – они хотят привет тебе передать хотят от пчелиного царя.
– От кого? У них есть свой царь? – Митька от удивления открыл рот и уже без страха посмотрел на неожиданный десант, который, казалось, притих, внимательно слушая разговор.
– Зовут его Крапчик, – кивнул головой дед, – он с вершок ростом, а лицо человеческое, на голове корона. У каждой пасеки есть свой царь, его Пчелич выбирает из самых лучших и трудолюбивых пчел.
– Пчелич? – внук, не веря своим ушам, ещё раз внимательно посмотрел на гостей, застывших на ладошке. На секунду ему показалось, что они подняли свои головы и подмигнули растерявшемуся мальчишке.
– Божок пчелиный, его ещё сладким богом называют, внук самого Велеса.
– Деда, а если у них есть свой маленький Бог, значит, пчелки, как люди? – ребенок уже совсем по другому смотрел на деловито ползающих по руке насекомых.
– Да, внучек, – старик аккуратно поднял с земли запутавшуюся труженицу медосбора и осторожно посадил на улей, – в них живут души наших древних предков. Не зря говорят, что от пчелы никто ни на земле, ни под землей не укроется, все она слышит, все-то видит, обо всем Богу говорит. Потому считается, что пасека – чистое место от темной силы и людской злобы. Боятся они заходить сюда, не пустит Крапчик в свои владения, а армия у него, сам видишь, какая. Когда тебе помощь понадобится или опасность грозит, всегда защиту найдёшь среди ульев, если душа у тебя добрая и царя пчелиного попросишь.

– Они ведь как люди, – дед нагнулся и аккуратно накрыл сеном обмотанный тканью глиняный горшочек, вкусно пахнущий свежим медом, – без страха бросаются в бой, жалят врага и погибают. Но к умершему товарищу слетаются другие и не щадят своих жизней, защищая ульи.
– Как наши солдаты, да, дед?
– Да, Митька, как наши солдаты. Пришёл враг, и они грудью встали за землю родную, погибают, а на их место идут другие. Тысячи других. И так будет до тех пор, пока не прогоним эту нечисть
– А зачем ты горшок спрятал?
– Вот глазастый, – старик улыбнулся и, не удержавшись, потрепал по голове непоседу, – сегодня третье августа, Пчеличу в этот день принято приносить требу. Издревле мед ставили возле ульев три дня в году – 17 апреля, 27 июня и 3 августа. За это сладкий бог и его наместник Крапчик берегут пасеку, да и людям помогают, коли они того заслужили.
– Смотри, улетели, – Митька показал пустую ладошку.
– Увидели, что треба стоит, теперь доложат царю, – рассмеялся дед, – пойдём домой, внучек.
***
– Весной, когда семьи просыпаются, сразу вылетают разведчицы, которые ищут полянки с цветами. Если увидишь только одну пчелку, а других рядом нет – это она, родимая, значит, скоро полетит к улью с новостями
Спокойный рассказ старика прерывался звонким мальчишеским голосом:
– И что они делают, когда находят?
– Подают сигналы и приводят на это место рой.
– Деда, у них всё как в армии? И разведка есть, и командир?
– У них, Митька, всё как у людей, только зависти нет, злобы, и войн не начинают.
В лучах заходящего солнца в воздухе, громко жужжа, застыла огромная, с вершок, пчела, внимательно смотревшая вслед старому пасечнику и внуку.
***
– Когда вырасту, буду пасечником, как ты, – Митька воодушевленно уплетал кусок хлеба, щедро политого медом.
– Будешь, будешь, – старик улыбнулся, – ну что, поел? Иди спать.
И уложив внука на лавку, старик присел за стол:
– Соберу котомку на завтра, к вечеру пойдём на пасеку, посмотрим, как там наша семья поживает.
– Деда, а ты Крапчика видел? – судя по горящим глазам, ребенок спать не собирался.
– Он не любит, чтобы об этом говорили, обидится. Если захочет – сам покажется, а если нет – никогда его не найдешь, схоронится в ульях, а рой к нему не подпустит.
– Хоть бы одним глазком на него посмотреть, – мечтательно протянул Митька.
– Ты уснёшь или нет, непоседа, – улыбнувшись, старик отложил котомку.
– Партизаны мед ночью заберут?
– Какие партизаны, о чем ты говоришь? – дед замер и даже при свете лампы было видно, как побледнело его лицо.
– А зачем мы каждый день пасеку ходим? Ты за ульями всегда что-то оставляешь.
Старик подошел к печи и обнял внука:
– Весь в отца, такой же, ничего не утаишь. Послушай меня, Митька, никогда никому об этом не говори, хорошо? Никогда. Обещай,
– Обещаю.
– А теперь спать, – и перекрестившись на икону, дед задул лампу.
***
Отделение немцев, с автоматами наперевес, крадучись двигалось к пасеке. Митька, сжав пистолет, притаился за крайним ульем.
Гитлеровцы внимательно смотрели вокруг, они искали спрятанную котомку, но враг даже не подозревал, какой сюрприз их ожидает впереди.
Крапчик, сидя на руке ребёнка, нетерпеливо пошевелил крылышками.
– Не сейчас, потерпи, – шепнул Митька, – пусть подойдут поближе.
Пчелиный царь кивнул.
30 метров, 20 метров.
Вот уже можно было различить крупные капли пота на лицах, услышать хрипловатое дыхание.
– За наши советские ульи, в атаку, ураааааааа, – вскочив, Митька стал палить в сторону растерявшихся немцев.
Крапчик, громко загудев, взмыл ввысь, и через секунду на врага обрушилось огромное жужжащее облако.
Гитлеровцы, размахивая руками и что-то лопоча, побросав автоматы, позорно побежали к деревне.
– Победа! – радостно закричал мальчишка.
– Ты настоящий герой, Митька, – прожужжал над ухом Крапчик, – настоящий герой…
***
– Митька, Митька, вставай.
– Митька, да просыпайся же.
– А, – с трудом вернувшись из только что пережитого боя, открыл глаза ребенок.
Над ним склонился встревоженный дед.
– Внучек, поднимайся, некогда разлеживаться.
– Хоть минуточку…
– Ни секунды, немцы сюда едут.
С трудов вырвавшись из сна, Митька скатился с лавки.
– Хватай котомку, – суетился дед, – и беги за плетень, там густые кусты, сиди там, как мышь, понятно?
– А ты, – ребенок почувствовал, что происходит что-то страшное.
– Я останусь здесь. Запомни, Митенька, чтобы ни случилось, не выдавай себя, а потом – беги к пасеке, спрячься там. За тобой придут. Котомку им отдашь и все расскажешь, что видел.
– Партизаны?
– Они, и вот ещё – дед погладил по голове и, не удержавшись, крепко обнял внука, – семье скажи, что старый пасечник ушел и больше не вернётся. Только не забудь, иначе погибнет рой.
– Куда ты ушел? А я?
– Не переживай, за меня, Митька, ну все, прощай и беги.
– Деда…
– Беги, – старик открыл дверь и вытолкнул внука.
***
Спрятавшись за кустами, ребенок, не дыша, смотрел, как к дому подъехала машина, из которой, как горох посыпались солдаты.
Немецкий офицер, хлопнув дверью кабины, в сопровождении двоих автоматчиков неторопливо вошёл в дом.
Митька почувствовал, как по руке что-то ползает, и опустил глаза. Пчела, как и вечером, удобно устроилась на ладони.
«Если увидишь только одну пчелку, а других рядом нет – это она, родимая, значит, скоро полетит к улью с новостями».
«Разведчица? Что ты тут ищешь?»
Сухой выстрел заставил вздрогнуть.
Из дома вышли автоматчики, за ними все так же неторопливо – офицер. Поправив фуражку, он что-то крикнул, и трое солдат с канистрами забежали во двор, облили стены и бросили горящий факел.
Ревущее пламя в считанные секунды скрыло дом, в котором навсегда остался любимый дед. Митька всхлипнул.
Офицер открыл дверь машины и, замерев, посмотрел в сторону кустов.
«Беги», – прожужжало возле уха.
Пчелы на ладони не было.
«Беги»!
Крепко сжав котомку, он бросился к пасеке. Раздались автоматная очередь и крики. Его заметили. На их стороне был опыт, хладнокровие и абсолютная уверенность в том, что этот ребенок далеко не убежит.
На стороне Митьки – скорость и высокая трава, практически скрывшая беглеца. И .. пасека. Задыхаясь, он выскочил на луг и бросился к ульям. Вот и пригорок.
– Крапчик, Крапчик, помоги!
Над головой просвистела ещё одна очередь. От неожиданности мальчишка споткнулся и со всего размаху рухнул на землю.
Голова гудела как колокол, разноцветные круги перед глазами устроили бешеную пляску. А позади все громче звучали топот сапог и торжествующие возгласы преследователей, которые заглушило неожиданно громкое жужжание. Перед ребенком в воздухе неподвижно зависла огромная, с вершок, пчела… с человеческим лицом.
– Крапчик…
В ушах зазвенели колокольчики и, чувствуя, как по нему забегали тысячи крохотных лапок, Митька потерял сознание.
***
– Пауль, ты его подстрелил? – довольный смех немцев перекрыл глухое ворчание копошащихся возле ульев пчел.
– Сейчас узнаем, – поднимаясь на пригорок, отозвался тот, кого назвали Паулем.
– И котомку не забудь, посмотрим, что этот старик собирался передать.
– Хоро…, – гитлеровец замер на полуслове
– Эй, что с тобой! Пауль!
Немцы подбежали к застывшему товарищу и остановились, как вкопанные.
На земле неподвижно лежал ребенок. Но посторонний об этом никогда бы не догадался: мальчишка был полностью скрыт под плотным ковром из тихо гудящих пчёл.
– Смотрите, – кто-то, прошептав, указал вверх.
В воздухе неподвижно зависла огромная, с вершок, пчела. Наверное, солдаты просто были измотаны жарой, иначе как объяснить то, что они видели у пчелы человеческое лицо. Маленькое бледное личико, выражение которого не сулило ничего хорошего.
Поправив на голове крохотную корону, это невероятное существо шевельнуло губами, и через секунду раздался гул: на оторопевших гитлеровцев обрушилось огромное яростно жужжащее облако…
***
«…Пасека – чистое место от темной силы и людской злобы. Боятся они заходить сюда, не пустит Крапчик в свои владения, а армия у него, сам видишь, какая. Когда тебе помощь понадобится или опасность грозит, всегда защиту среди ульев найдёшь, если душа у тебя добрая и царя пчелиного попросишь. Когда он прилетит к тебе, ты услышишь громкое жужжание… Жужжание… Громкое…»
Жужжание.
Митька перевернулся на спину и открыл глаза. Перед ним висел Крапчик. Маленькое бледное личико, крохотная корона на голове и внимательный добрый взгляд.
– Дедушка просил передать, что, – горячие слезы не дали закончить.
Пчелиный царь скорбно шевельнул усиками и склонил голову.
– Он говорил мне, что ты обязательно поможешь, спасибо, Крапчик.
***
– Крапчик? Да он бредит, бедняга, – мужчина в выгоревшей пилотке повесил котомку на плечо и повернулся к остальным, – помогите.
***
В лучах заходящего солнца в воздухе, громко жужжа, застыла огромная, с вершок, пчела, внимательно смотревшая вслед уходящей в лес группе вооруженных людей, один из которых бережно нес на руках тихо сопящего Митьку.

  Обсудить на форуме

Три богатыря.

Хорошо летом в лесу. Воздух напоен дурманящими ароматами хвои, грибов и земляники. Солнечными брызгами щедро осыпано зеленое буйство красок: березовой листвы, изумруда рябинового подлеска, яркими кончиками сосновых лап и угрюмой темени ельника.
Под ним тихо шелестит муравейник, кипит работа без остановки. А вот чем-то озабоченный шмель, громко гудя, совершает безумные виражи вокруг кивающего головой колокольчика. Шепот листьев и заливистое пение малиновки дополняет мелодичное журчание родника, ручеек от которого старательно пробивает себе дорогу куда-то вглубь леса.
Вода. Чистая, свежая, холодная. Что может быть вкуснее! Разве что кусок черствого хлеба. Но Иван был рад и такому подарку. Наконец-то можно утолить жажду, терзавшую вот уже который день. Напившись и с наслаждением ополоснув лицо, он закурил.
Что происходит? Это и есть обещанная «война малой кровью на чужой территории»? Куда исчезли наши самолеты и танки? Где командование? Почему он, сержант, каким-то чудом выживший в том аду, который творился на границе, оказался самым старшим по званию среди трех десятков измученных и растерянных бойцов? Эти вопросы появились уже в первый день.
Ответов не было, как и приказов. Поэтому они воевали на свой страх и риск, то закрепившись на какой-то высотке, то удерживая хутор. Переходили в безумные контратаки и собирали с убитых оружие и боеприпасы. Сражались, как могли. Теряя людей и отступая.
Иван вспомнил последний бой. Когда патронов не осталось, он отдал приказ – уходить и прорываться поодиночке. Глядишь, кому-то и повезет. Это было не малодушием, а трезвым расчётом грамотного командира, понимавшего, что если пехоту ещё можно душить голыми руками, то танки – нет.
Он отступал последним и видел, с какой яростью бронированные коробки утюжили их жалкий окоп. Сержант усмехнулся, представив лица немцев, когда те увидят, что никого нет, даже убитых (ребят похоронили в лесу).
Может, подумают, что против них воюют духи? А что? Это вам не по Парижу гулять. Здесь всё может случиться: ромашка выстрелит, кочка луговая лицо разобьёт, а то и прилетит бабка Ежка на Змее Горыныче, да как шарахнет из трех голов.
Иван рассмеялся. Придет же в голову такая ерунда.
– Конечно, ерунда, Горыныч себя оседлать не даст, – неожиданно раздалось сзади.
Сержант резко обернулся и замер.
– Смотри, Виссарионыч, какие нонче богатыри пугливые пошли. У самого кулаки пудовые, косая сажень в плечах, а шарахается, как девица малая.
От мягкого голоса на минуту Иван забыл о войне и вновь оказался босоногим сорванцом, сидящим на коленях у деда и с замиранием сердца слушающим сказки о бабе Яге и Змее Горыныче, Кощее бессмертном и Добрыне Никитиче.
– Мяв.
– И то правда, а я иду по водицу, слышу, вроде говорит кто-то, думала, опять Леший за старое взялся и русалку в кусты заманил, али Водяной с Болотником бражничают, от жен схоронившись, а тут…
– Мяв.
– Видать, сильно испужался – то, молчит, вот как ты, Виссарионыч, когда сметанку из погреба воруешь.
Ивану показалось, что третий «мяв» был каким-то смущенным.
– Здравствуйте, – наконец выдавил из себя сержант, широко открытыми глазами глядя на неожиданных визитеров.
Перед ним, опираясь на гнутую клюку и улыбаясь, стояла сухонькая древняя старушка с горбатым носом и гордо торчавшим клыком, надо полагать, единственным. А рядом с самым серьёзным выражением на морде гордо восседал огромный черный кот, размером с добрую овчарку.
– И ты здрав будь, воин, – улыбнулась бабка, – как звать-то тебя?
– Иван, а Вас?
– Ванюша, значит, хорошее имя. Меня люди Ягой кличут, слыхал поди, – она неожиданно залихватски подмигнула.
– Из сказки, Вы серьёзно? Да ну, разыгрываете, – сержант понимал, что его не обманывают, но разве можно поверить в невозможное, хотя, по правде говоря, очень хотелось.
– Из нее самой, – кивнула старушка.
– Мяв, – обиженно подал голос черный красавец.
– Прости, родимый, – засуетилась Яга, – запамятовала тебя солдатику представить. Это Виссарионыч мой, кот породы редкой, ума недюжинного, сообразительности лисьей, нахальства воробьиного, а доброты – немерянной.
– Мяв, – пушистый хвост смущенно мотнул несколько раз.
– Очень приятно, – улыбнулся Иван.
– Куда путь держишь, молодец, вижу, смурной ты какой-то.
– А чему радоваться, отступаю я, к своим думаю прорваться, – смущенно ответил сержант, – па-тронов нет, только вот граната одна осталась, а с ней много не навоюешь.
Иван достал из подсумка «лимонку».
– Неча стыдиться-то, – строго поправила Яга, – виданное ли дело, одному против рати несмет-ной да с камнем идти.
Старушка явно не понимала, что в руках Ивана, но он решил не объяснять, тем более пока они беседовали, Виссарионыч деловито набрал воды и требовательно мявкнул.
– Вот что, солдатик, – бабка решительно стукнула по земле клюкой, – донеси до избушки, от-дохнешь у меня немного, покормлю дорого гостя, а там и думу думать будем, как тебе помочь. Поди, давно не ел.
– Дня три точно, – согласился Иван и, подхватив ведра, добавил, – показывайте дорогу, товарищ Яга, кстати, а как Вас по отчеству?
– Елисеева я, – зарделась старушка, – пойдем.
Глядя на неспешно шагающего впереди Виссарионыча, сержант спросил:
– Вы говорили, что Горыныча оседлать нельзя, а почему?
– Знамо дело, почему, – хмыкнула Яга, – Калистратушка никому не дозволит себе на шею сесть.
– Калистратушка? – от неожиданности Иван споткнулся и чуть не расплескал воду, – Вы о ком?
– Эх, молодежь, – снисходительно улыбнулась старушка, – змея Горынычем – то по батюшке кличут, а наречен он Калистратом.
– В сказках про это не говорилось, – удивленно протянул сержант, – насколько я помню, змей похитил девицу, а Добрыня победил его в страшном бою, освободив пленницу.
– Врут сказки, – неожиданно смутилась Яга, – не так все было, и змеюшка не виноват.
– А кто, – Иван на всякий случай замедлил шаг.
– Бражка, – твердо отчеканила Елисеевна, – малиновая, давай передохнем маленько, Ванюша, стара я уж по лесам бегать.
Присев на пенек, Яга вздохнула и зачем-то пару раз взмахнула клюкой.
Сержант аккуратно поставил ведра и, набив самокрутку, закурил, глядя на пень. Старый и кривой, весь в зелени мха и серебре лишайников, он пах прелью, истлевшей листвой и землей. Иван видел, как вокруг снует, спешит по делам или неторопливо переставляет тонкие лапки насекомая живность.
Все происходящее – просто сон, это очевидно. Он сейчас лежит возле родника и видит сказку, самую настоящую добрую сказку, в которой нет войны, нет крови и смерти, а есть тихий лес, муравьи, где-то вверху верещащая белка, а на пне сидит фольклорная баба Яга и рядом старательно вылизывает лапу её неизменный спутник…
– Мяв.
Иван вздрогнул.
– Спишь что ль, – укоризненно буркнула старушка, – видать, сильно устал ты, солдатик. Так вот я спрашиваю, рассказать?
– Простите, пожалуйста, – сержант явно смутился, – просто здесь так спокойно и тихо, что забылся на минуту. Конечно, расскажите.
Он присел перед Ягой и опять вернулся в босоногое детство.
– Оно ведь как на самом деле было-то, – начала бабка, – Калистрат, Горыныч то бишь, людям завсегда помогал, ну там, по делам слетать, али поле вспахать. За то чтили его и, что греха таить, наливали частенько. Раз помогал змеюшка лес рубленый перенести Добрыне Никитичу. Богатырь надумал жениться и дом строил, чтобы суженую после свадебки в светлицу новую ввести. За день намаялись, страх. Ну а вечером дорогого гостя за стол усадили. Выкатил хозяин бочонок браги, на малине настоянной. Мужики носы поворотили. Дескать, для девок питье, и медом пенным разговелись. А Горыныч – то возьми и распробуй, да так, что в три горла бочонок и вылакал. Добрыня сам уже хороший был, возьми и пристань, а что тебя все по батюшке кличут, неужто имени нет. Первая голова спьяну и ответь – как нет, есть, только говорить не буду.
Тут все уговаривать стали – скажи да скажи. Вот Горыныч и сказал.
Бабка замолчала.
– И, что дальше? – Иван, как маленький ребенок, открыв рот, смотрел на Ягу.
– Всё, – удивленно ответила старушка, – неужто не понял.
– Нет, – честно признался сержант.
– Эх, голова два уха, – улыбнулась Яга, – ну сам подумай, выпимши, три головы?
Иван недоуменно пожал плечами:
– Сдаюсь.
– Ванюша, Ванюша, – бабка ласково потрепала голову бойца, – имя Калистрат и трезвый не каждый выговорит, а тут три головы пьяных разом сказать пытались. В общем, услыхали люди вокруг «Едреня феня». Добрыне так понравилось, что полночи орал на всю деревню «Едреня Феня Горыныч, Едреня Фена Горыныч». А Калистратушка, не будь дурак, в ответ его Ноздрыней Дубинычем окрестил. В общем, повздорили крепко.
– А про девицу и битву правда? – сержант весь превратился в слух.
– Истинная, – кивнула головой Яга,- Добрыня великим воином был, о подвигах его сказки слагали и песни пели, а вот с Горынычем неувязочка вышла. Как дом сладил Никитич, то и женился вскоре. Дело молодое, однажды поссорился он с зазнобушкой своей, да так крепко, что супруга решила к маме уехать, пока муженек не остынет.
Вот, слезами умывшись, вышла поутру девица на дорогу, теща-то на хуторе жила у леса, от соседней деревни версты две. Путь неблизкий, а тут Калистратушка мимо пролетал. Отчего ж и не помочь-то, подкинул до порога отчего, жалко что ли. А на следующий день Добрыня уже дверь избы ломал и кричал, дескать, мама дорогая, верни дочь мужу законному. Теща не промах была, да кочергой так зятя своего воспитала, что пришлось в дом заносить примочки ставить.
-А, а Горыныч?
– Так он и помог. Выпили мировую, обиды простили друг другу, пожали руки, и пообещал Калистратушка выручить. В деревне все видали, как змей девицу нес и как богатырь её вызволять ушёл. А что на хуторе творилось, никто не ведал. Потому и пустил слух Горыныч, будто раны у молодца от зубов его, в битве страшной полученные. Ибо хотел змей в плену держать жену Добрыни, в отместку за “едреню феню”, да не обломилось.
Иван от неожиданности вздрогнул.
– Как вы сказали?
– Мяв? – поддержал бойца не меньше пораженный услышанным Виссарионыч.
– Что сказала? – не поняла Яга.
– Обломилось, – уточнил сержант.
– Ах, вот ты о чем, – старушка рассмеялась, – это я у Горыныча научилась. Сама-то целыми дня-ми в избушке своей обитаю, да по полянке хаживаю, за водицей с Виссарионычем и то нечасто выходим, а Калистрат по свету летает, слушает, вот и набирается слов новых диковинных. Пойдем что ль?
– Елисеевна, а как вы здесь живете, – Иван чувствовал себя мальчишкой, которому первый раз доверили помочь в ремонте мотоцикла. Было одновременно страшно, необычно и безумно интересно.
– Да по-тихому, – начала рассказ Яга…
Кот, неторопливо перебирал лапами впереди, а Иван, стараясь не расплескать воду, шел и слушал. О том, как повезло с Домовым, старательным, работящим помощником, «а то ить ку-да мне старой со всем управиться». И гостях, периодически забегающих – заходящих – зале-тающих – заползающих в избушку. «Каждый ведь с подарочком, чтобы бабушку уважить, а мне приятсвенно».
Как Горыныч пролетал вечером мимо церквушки и «заприметил мужичков лихих мерзопакостных, в замке ковырявшихся». Понял змей, что хотят они ограбить «место святое, дабы на зелье хмельное копеечек получить». И как «Калистратушка беседу с ними провел нравоучительную, задницы подпалив самую малость». С тех пор неудавшиеся воришки капли в рот не берут и «служат батюшке, за порядком смотрят, забор отремонтировали, стены красят, а Горыныч полюбил притаиться за стенкой и слушать проповеди, уж больно душевно отец святой их читает».
О гусях – лебедях, которые, не похищали детей, а наоборот возвращали сорванцов домой и больно щипали нерадивых мамаш, забывавших, что детишек малолетних нельзя оставлять без присмотра. Но «разве кто из этих дурёх непутевых сподобится вину свою признать, вот и придумали они сказку неправдивую о птичках заботливых».
Скрипучий, но мелодичный голос старушки слушал весь лес. Белка грызла орешки, боясь случайно хрустнуть скорлупой, огромный майский жук, крадучись, на цыпочках пробежал мимо и только потом, натужно гудя, снова взлетел.
Даже ветер притих, чтобы не пропустить ни слова из невероятной истории о том, как Горыныч заметил посреди болота крохотный островок и просил у Водяного разрешения пользоваться иногда «запасным аэродромом на случай форсмажорных обстоятельств, возникающих в ходе резкого изменения погодных условий, приводящих к появлению зон турбулентности и, как следствие, легкому травматизму. Данное обстоятельство способно спровоцировать экспоненциальное снижение подъемной силы крыльев, а это грозит крушением воздушного судна, что, учитывая его боевую мощь, чревато разрушительнейшими последствиями для окружающей среды, которые могут выражаться как в глобальном изменении климата, так и в несезонном выпадении осадков, например, лягушек в зимний день».
– И ведь говорит слова вроде знакомые, стервец, а ничего непонятно. Вот Водяной и от-казал в просьбе, решив, что Калистратушка послал его по матери. Опосля хозяин водный ко мне приходил за отваром целебным, ибо от речи той голова у него разболелась.
А Горыныч сильно обиделся и решил отомстить по интели,по интили, а, по интелихентному. Мол, коли не понимаешь ты, водомерка, языка современного, будет тебе язык древний. Собрал он хухликов, то бишь чертиков речных да болотных, и учил их неделю чему-то.
Потом Водяной сам уговаривал змеюшку:
– Забери этот островок себе, хоть под «еродром» диковинный, хоть под палаты каменные, а хошь – сожги его, только пусть заткнутся воспитанники твои, ибо моченьки нету кожный день слушать, как мелочь хулиганистая орет.
Ведь хухлики-то, Калистратушкой обученные, цельными днями верещали на бережке:
– Кто на ближнего соседушку овощ огородный, корнеплод всезнающий, положимши и в дозволении посадки аварийной отказамши, тот есмь символ плодородия языческого у зверя, моржом званого, и надобно тому всяко зверско глумление учинити, в тыл бабий дебелый посылати, мужиком девкообразным называти, дабы рыло его некошерно искривилося. Аще и се не споможе, то слово оному срамное изречи, чудаком на букву «м» назвати и перст серединный показати.
– Я смотрю, Калистрат Горыныч, у вас самый прогрессивный и образованный, – подавив вырывавшийся хохот, сказал Иван.
– А то, – охотно подтвердила Яга, – вот ты, Ванюша, гляжу, молодец властью облеченный?
Сухонький пальчик указал на воротник гимнастерки:
– Знаки воеводы небось?
– Да ну, – улыбнулся сержант, – какой я воевода, бабушка, это петлицы обычные, цвет зеленый, потому что пограничник.
– А треугольнички для чего, – не унималась Яга.
– Звание показывают, я командиром отделения был, десятником, по-вашему, – быстро уточнил Иван.
– Всё одно богатырь ты грамотный, вот и объясни бабушке темной, до трех на пальцах считаю-щей, слова иноземные. Давеча змеюшка прилетел и орет:
– Мать, наливай фронтовые, я двух худых завалил, хотели наших ишачков в штопор отправить.
– Я налить-то налила, а сама думаю, что это за недокормыши такие диковинные, коих валить аки лес надобно, да из каких краев ишачки на земле нашей взялися, которым лиходеи тощие штопором грозили.
Уже с немалым трудом справившись с приступом смеха, сержант выдохнул и ответил:
– Ишачки – это И-16, истребители наши, птицы железные, а худые, их еще мессерами называют, мессершмиты то есть, – истребители вражеские, немецкие. Видно, ребята летели с задания, а ни снарядов, ни патронов не осталось, может, подбитые вдобавок, вот и подкараулили их.
– Значит, не зря бочонок выставила, – довольно улыбнулась Яга, – спас души воинов наших поднебесных.
– Не зря, – кивнул Иван, и добавил, – за такое орден полагается. А Горыныч рассказывал, как бой проходил?
– Знамо дело, да только я не поняла ничего, вроде и хвалить его надобно, а в голове каша от форсажей, парашютов и эрэсов, которых не было, а то наши летуны натянули бы мессеров по самый вечер добрый в позиции березки сломанной.
– Ого, – искренне удивился сержант, изо всех сил стараясь откровенно не рассмеяться, – оказывается, вы все помните?
– А ты что ж, совсем меня за старушку беспамятную держишь, – усмехнулась Яга, – память у меня ещё ого-го.
– Расскажите про бой, пожалуйста, – поддержанный мявом Виссарионыча, попросил Иван. Ему было безумно интересно услышать, что такого сделал сказочный Горыныч, чтобы отправились в последний полет немецкие истребители.
– Ну, коли интересно, слушай, как он мне говорил, – и, немного прикрыв глаза, старушка начала рассказ.
– Мать, я ж законов-то наших не нарушаю, никому не показался, летел на запасной аэродром, братии своей мелкой на пробу шнапс трофейный доставить обещался (спасибо овиннику, спер у вражин, а ночью вынес из амбара, ниче, не подохнут без пойла своего рыла иноземные).
Версты две оставалось, гляжу – наши ишачки летят. Первый дымит слегка и еле движется, вид-но, что подбитый, а второй его охраняет. Молодец, думаю, не бросил друга. Порадовался за них, а тут – мать честна, худые, сразу два.
Падальщики трусливые, в бою честном побоялись ратиться, так раненых добить решили. Вздохнул я тяжко, эх, прощевай шнапс трофейный, с ящиком в лапах не помочь мне воинам поднебесным. Ничего, мелкота трезвой побудет, да и Водяному спокойнее. Пока я от водки-то избавлялся, диспозиция изменилась, раненый ишачок тихохонько далее подымил, а вот второй, мыслю, жизнь за друга положить надумал и к атаке изготовился.
Э нет, думаю, рано тебе помирать, воин. Развернул я самолет его аккуратненько и под-толкнул, а он, вот же упрямый, из крыльев вырвался, петлю сделал и назад. Что ж ты к смертушке сам просишься, голова твоя еловая, земле нашей такие храбрецы живыми нужны. Повернул его опять да дунул посильнее и подтолкнул еще раз, лети к своим, дескать, а я уж тут сам повеселюсь. Кажись, понял меня герой небесный, а я завертел хвостом и давай высоту набирать.
Мессеры-то уже газы пущать начали, задымили то бишь. Эге, думаю, поди двигателя перевели на форсированный режим для сближения и атаки. Где ж такое видано – двое против одного, и знают же, гады, что ни эрэсов у нашего, ни иного боезапаса не осталось.
Стыда нет и совести у плодоножек иноземных, ведь уже на курс выходят, паренька нашего до-гонять собрались, потом зажмут в клещи и все, «прощай, гармонь любимая, никто не узнает, где могилка моя».
Только не бывать этому, ой ты, гой еси, забава молодецкая. Выбрал левого мессера, больно наглый, все виражи закручивал, так дымил, я аж расчихался. Взял его крыльями и тюююююююююю, запустил самолётик. Сразу детство шаловливое вспомнил, когда тятенька мне еропланы из листиков мастерил. Хорошо пошел ворог в высь небесную, я за ним, глядь – а летчик уже катапульту собрался включить.
Куда ж ты, родимый, да без моего благословения. Присел я на кабинку, передохнуть, запыхался махину эту толкать. Чую, тюк мне под хвост, ага сработала эвакуация экстренная, да не так, как хотелось нехристю. Заглянул – у летчика глаза на переносице, знатно маковкой-то приложился, но дышит, кажись. Забавы ради я мессера по крылышку шмякнул хвостом. А по-том ещё разик и ещё, он ить так вертится забавно, чисто игрушка детская, юлой именуемая. Хорошо раскрутил, немец в кабине, как жук в коробке болтается и верещит чего-то. Благодарил, наверное, что вернул его к сознанию. Поиграл я минутки две, а потом пнул худого под хвост и молвил вслед «лети лети, лепесток, через запад на восток». Красиво в штопор вошел, полюбовался я на это минуту – другую. И тут меня как обухом по колокольчикам молодецким стукнуло.
Батюшки, а где второй? Он же в стороне держался. Гляжу – улепетывает, басурман. Эх, думаю, была не была, первая и третья головы развелись в стороны, вторую вперед, делаю рез-кий с предельной перегрузкой левый боевой разворот для выхода на встречный курс. Заканчиваю маневр на высоте с половину версты, крылья растопырил, да как сделаю второй боевой разворот.
Чую – прямо надо мной друг любезный. Я ему в брюхо с трех голов так жахнул, что лет-чик из кабины сам выскочил, припекло, видать, седалище. Самолет вниз закувыркался, а этот хмырь уже на стропах повис.
И так мне вдруг обидно стало, подумал, вот прилечу, а хухлички ко мне прибегут с глазоньками красными, вопрошать станут «принес ли чего горячительного для сугреву, отвечай, ящерица трехголовая». А мне и сказать – то нечего. Заныло сердечко ретивое, и не заметил, как видимым стал для немца. Тот гляделки свои вылупил, и затих.
Но я-то динозавр приличный, хоть и кличут некоторые птицей – мутантом или пресмыкающимся с гиперактивной системой регенерации тканей, поздоровался вежливо и спрашиваю: «Тепло ли тебе молодец, тепло ли тебе красный». Слышу – вроде шепчет чего-то.
Что ж ты, говорю, дурилка, стишок мне рассказываешь, чай, не Дед Мороз со Снегуроч-кой, подарочка не дам. Громко спросил, испужал, наверное. Обмер бедолага и так запах, так запах, как самогонка у кикиморы.
Кстати, мать, ты проверь популяцию мухоморов. Чует мое сердце, что эта выдра болотная их в питье хмельное добавляет, а мы ведь боремся за звание леса экологически чистых продуктов. И какая будет экология, если химию грибную пользовать станут, это ж сплошные канцерогены.
– Ванечка?
Но Иван, ничего не слыша, уперся головой в старую ель и плакал, захлебываясь от хохота, рядом исступленно колотил лапой по земле Виссарионыч. Смеялось все: ветер, старый пень, деревья, трава, мелко тряслась прошлогодняя хвоя, даже вернувшийся послушать майский жук тоненько хихикал, изредка всхрюкивая.
– Ваня? – удивленно переспросила Яга.
– Простите, пожалуйста, – кое как справившись с собой и вытерев слезы, просипел Иван, – я та-кого рассказа никогда не слышал.
– Растолкуешь? – не унималась старушка, – тоже посмеяться хочу.
– Конечно, тем более, что идти нам ещё долго, наверное, – улыбнулся сержант.
– Не прав ты, солдатик, мы уже пришли.
– Мяв, – согласился с хозяйкой кот.
– Добро пожаловать, гость дорогой, – Яга раздвинула кусты, открывая полянку.
Пораженный Иван замер, затем, с трудом прокашлявшись, прошептал:
– И правда, врут сказки.
Солнце щедро освещало окруженный со всех сторон огромными вековыми елями крохотный пятачок земли. В центре которого стояла известная нам всем с детства избушка на курьих ножках. Но какая!
Окна, ставни, пояса, подзоры, спуски с крыши, даже завалинка щеголяли невероятной затейливостью резных узоров. Здесь были и Горыныч с Водяным, и Леший в обнимку с Русалкой, и озабоченный чем-то Домовой, копошащийся с веником. Кощей Бессмертный, подмигивая, подбрасывал монету, к которой, играючи, тянул лапу Виссарионыч. Вот и сама Яга, сидя в ступе, облетает окрестности, а на метле, ехидно улыбаясь, повисли неугомонные хухлики.
Даже крыльцо было изукрашено чарующей глаз резьбой с былинными героями, птица-ми, зверями, змеями и лягушками, цветами и деревьями. Начищенные курьи ноги сияли так, словно над ними неделю трудился батальон солдат, готовящихся к инспекции оооочень большого начальства.
От избушки веяло теплом гостеприимства, домашним уютом, красотой и… детством. Да, именно детством, добрым, открытым, непосредственным, озорным, щедро наполненным бабушкиными сказками, пахучим медом и парным молоком.
– Мяв? – вывел из задумчивости Виссарионыч.
– Ты прав, дружище, – согласился Иван, – от такой красоты глаза отвести невозможно. Елисеев-на, а…
– Чтоб эти, как их, туристы не замучили, и сочинили мы сказку о страшной избушке и злобной бабке, – предваряя вопрос, ответила старушка, – Горыныч баил, больно уж надоедливое племя. Бегают, кричат, визжат, трогают все руками немытыми. А я в возрасте почтенном, мне покой нужен. Поставь ведра здесь. Умаялся поди, Ванюша, Ванюша, опять спишь что ль?
Сержант, не отрываясь, смотрел вверх. Над дверью ухмылялись три отполированных до зеркального блеска черепа. А под ними висел огромный старый топор с потемневшим от времени топорищем.
– Они, они настоящие?
– Кто, где, не пугай бабушку, – неожиданно засуетилась Яга, – тьфу ты, охламон, я уж подумала, опять паразиты какие появились. Это подарок бабушке.
– Горыныча? – догадался Иван.
– Его самого, – кивнула Яга, – давно дело было, летал змеюшка в края северные, помогал плотнику известному Нестору строить церковь деревянную в Кижах. Ох и золоторукий человек был, только топором и без единого гвоздя красоту неземную создал. В благодарность мастер предложил Горынычу из дерева, что тот прикажет, вырезать. Вот Калистратушка и учудил.
– Мы с Виссарионычем по воду пошли, вертаемся – батюшки – светы, а над дверью уже приби-то и так, что не оторвать. Не пужайся, Елисеевна, говорит, это подарок тебе, из Кижей святых, от любопытного глаза защита. И назвал он черепушки эти чудно как-то, махнитики.
– Значит, топор…?- уже зная ответ, спросил сержант.
– Нестора, – кивнула Яга, – он, когда уж совсем старый стал, духам лесным его отдал, наказал мне передать, чтобы и после смерти мастерство живым оставалось. Люди завистливые баили, что плотник топор в озеро выбросил, дабы никто красоты, Кижам подобной, создать не смел, да только враки это. Коль руки золотые, то и душа светлая, а рази ж такой человек инструмент зазря губить будет?
– Мяв, – согласился Виссарионыч.
– Получается, ваша избушка? – догадался Иван.
– Истинно, – кивнула Яга, – топором, в котором живет мастерство Нестора – плотника великого, изукрашена. Как только мы с Виссарионычем по делам уходим, сразу за работу принимается. Что ж мы на улице то стоим, заходи в дом, гость дорогой.
Кот по-хозяйски открыл дверь и с поклоном пропустил хозяйку и сержанта, который уже понимал, что увидит не описанные в сказках ужасы а…
Умопомрачительную чистоту. Пол и посуда блестели, небольшая кровать была укрыта вязаными кружевами. Окна сверкали так, что было больно глазам. На стенах с любовью были развешены расшитые разноцветными нитями полотенца. Печь сияла белизной, а огромный сундук, притаившийся в углу – невероятным переплетением резных и кованых узоров. На лавке, заботливо укрытая, поблескивала… гармонь.
– Прошу к столу, воин.
Благоразумно решив, что Яга сама расскажет историю появления инструмента, Иван присел.
Старушка, словно забыв о возрасте, порхала, как бабочка, выставляя угощения.
– Елисеевна, у вас тут и ферма с пасекой свои? – сержант во все глаза смотрел на крынку свежего молока, миску с душистым медом, теплый ароматный хлеб, дымящуюся картошку в чугунке, вареные яйца и стрелки свежего лука.
– Ты кушай, милок, кушай, – бабка присела и несколько минут, украдкой вытирая слезы, смотрела, как изголодавшийся воин жадно набросился на еду.
– Куда уж мне хозяйство держать, это Домовые, чтоб им не чихалось, труженики домашние, бабушку радуют. Благодарят за защиту.
Иван вопросительно промычал набитым ртом.
– Ты, Ванюша, ешь, не отвлекайся, а я рассказывать буду. Война как пришла, побежали люди – старики, бабы, да дети малые – от ворога лютого. А тот деревеньки пустые сжигает. Вот Домовые и попросили защиты домов их, ко мне приходили, на жизнь жалились. Мы с Виссарионы-чем думали – думали, да и решили Потапыча, Кощеюшку то есть, к дело праведному привлечь.
– Он ить добрый, мушку не обидит, а сказки врут. Не воровал он девиц красных, сами они сбе-гали к нему, и девки молодые, и бабы замужние. Кому жених, родителями нареченный, не люб, а кого муженек спьяну побил. Всяко было.
– Вот и находили защиту у Потапыча. Ибо хоть он и худой безмерно, за что Кощеем-то и про-звали, но с душою доброй и светлой. Приветливый, внимательный, а ухажер – каких поискать. Часто укрывал он бедняжек, но сам ни одну и мизинчиком не тронул.
– Елисеевна, а как же «над златом чахнет», – не выдержал Иван.
– Дык какое злато, говорю ж, помогал он всем, а денег не брал, и не было их у него никогда, ибо болезнью редкой с малолетства страдает – лихорадкой сенной, её еще розовой называют, аллергия по научному. Не переносит Потапыч серебро и золото, сразу чих одолевает. От напасти этой уходил лечиться Кощеюшка в края далекие, за Великую стену, к лекарям тамошним.
– Помочь не помогло, а вот дракам иноземным обучился. Потому и говорили мужики разобиженные, кои невест и жен своих возвернуть хотели, что великий воин Потапыч, без меча армию разгонит. А по правде, он и не бил-то никого, так, забавы ради покатает по тропике, беседу нравоучительную проведет, да и отпустит с Богом.
– А чтобы впредь невестушек и жен своих ценили и берегли, мы пустили молву о Кощее Бес-смертном. Знать должны женихи и мужи нерадивые, что коли девица сбежит, завсегда приют найдет у заступника. Наелся?
– Спасибо большое, – Иван довольно выдохнул, – было очень вкусно. А какую помощь Домовым обещали?
– Ох, запамятовала, – смутилась Яга, – Кощеюшку – то я и отправила в деревню соседнюю, немца встретить. С утра Потапыч там был, в крайней хате расположился и наказал Домовым яиц куриных принести. А уж к полудню завоняли моторами своими вороги проклятущие.
– Остановились у крайней хаты, из повозок повыскакивали, и давай дверь ломать:
«Матка, яйко, шнеллер, шнеллер!».
Кощеюшка с полным лукошком яиц к ним вышел, да в уточку поиграл.
– Во что поиграл? – не понял сержант.
– В уточку, – удивилась непонятливости гостя Яга, – в смерть свою, помнишь, небось, игла в яйце, яйцо в утке…
Иван рухнул на пол, захлебываясь от хохота.
– Смешливый ты, – улыбнулась старушка, – Домовые тож хихикали, когда мне о том, как с ворогом Потапыч расправился, рассказывали. Баили, что и на самом деле немчура чудно убегала. Враскорячку, чисто уточки. На всех лукошка не хватило, так пока Кощеюшка в дом за вторым сбегал, остальных как ветром сдуло. С тех пор никто деревеньку не трогает. Ты молочка-то попей, свеженькое.
Поднявшись, сержант взял кружку и с удовольствием выпил.
– Спасибо, Елисеевна, вот скажите, у вас каждый день такое изобилие? – он показал рукой на стол.
– Что ты, Ванечка, мне много ли надо? Хлеба корку да яичко вареное, и Виссарионычу сметаны крынка.
– А.., – пораженный неожиданной догадкой, спросил Иван.
– Для гостя дорогого накрыто, тебя я ждала, воин, – Яга не улыбалась, – за тобой и к родничку ходила.
– Вы, вы знали? Но откуда?
– Ванюша, Ванюша, – старушка улыбнулась и потрепала сержанта по голове, – и чин имеешь начальственный солдатский, и опыт, а как ребенок диву даешься. Я ить не просто так показалась, а потому как душа у тебя светлая, открытая, о бойцах по первости думал, а не о том, как себя спасти. С поля боя уходил последним, истинный богатырь, на таких земля наша держится. Таких первыми надобно выручать, ибо они – есть опора, вокруг которой соберутся другие. Ду-маешь, мы – духи лесные и сказочные, не печемся о вас, людях?
– Знали мы, что грядет война великая и страшная, знали, что горя много будет и крови, предупреждали вас, как могли, но коль были б всемогущи, то и беды такой не допустили бы. А сей-час кожный чертик водяной, кожный полевой дух или домашний, о себе не думаючи, делом благим занят. Кто-то дорогу немцу запутает, кто-то пыль столбом поднимет, чтобы раненые дорогу перебежали незамеченными, кто землицу уговаривает помягче стать, чтоб вам окопы легше рыть было. Да мало ли.
Иван вспомнил, как бойцы, окапываясь, хвалили мягкую почву, как двое вырвавшихся из окружения красноармейцев рассказывали о невесть откуда появившемся роднике, спасшем от лютой жажды измученных солдат.
– И вы, они, всегда рядом? – сержант спросил, в который раз уже зная ответ.
– Испокон веков мы рядом с вами, воин. Вас не будет, и нас не станет. Мы – души предков ваших, в сказках да верованиях сохраненные, – Яга задумчиво посмотрела на гостя, – и не будет ворогу покоя на земле нашей, ибо тот, в ком душа живет, в том сила есть, тот никогда на колени не станет.
– Елисеевна, скажите, – Иван хотел услышать ответ на самый главный вопрос, – почему вы вы-брали меня?
– Думаешь, я тебе сказки просто так рассказывала, – хитро подмигнула бабка, – третий мне ну-жен, честный, о людях думающий и страха не ведающий.
– Третий?
– Богатырь, – кивнула Яга, – помнишь сказки? Молва людская только о трех богатырях говорит, а ить на самом-то деле вокруг молодцев тех собирался люд окольный, в лесах хоронившийся. Обрели они веру в силу свою, и великая армия на ворога двинулась, а впереди – богатыри, воины былинные. Так и изничтожили черную тать, на землю нашу своими ногами погаными ступившую.
– Вижу, Ванюша, вопрос твой, сразу и ответ дам. Три дня тому возле родничка два воина отдыхали, раненые оба, слабые, друг дружку поддерживали, так и шли через лес. Накормила их, на-поила, зельем целебным остановила кровушку богатырскую, да зашептала раны солдатские. Схоронила их в шалаше, в ельнике темном, там и мышь не проскочит, да и Леший приглядывает. Чтобы силушки набрались солдатики, Виссарионыч поесть им относил. А вчерась намурчал, уже в бой рвутся. Дескать, некогда разлеживаться.
– И то правда, – неожиданно смутившись, Иван вскочил, – мужики воюют, а я тут…
– А ну сядь, – сухонькая ладошка хлопнула по столу, – ишь удумал, человека в возрасте уважаемом перебивать да гостеприимством брезговать. Никуда вы не пойдёте, пока я не дозволю.
– Силой удержите? – усмехнулся сержант.
– Окстись, какой силой, Соловушка – разбойник вам уйти не даст, – Яга поправила платочек, – пока я слово заветное не скажу, не пройти вам пост тайный, где стражник ентот обитается.
– А то свищет Соловей да по – соловьему, он кричит, злодей-разбойник, по-звериному, и от его ли то от посвиста соловьего, и от его ли то от покрика звериного те все травушки-муравы уплетаются, – продекламировал Иван, – этот что ли.
– Он самый, только …
– Врут сказки?
– Врут, – рассмеялась хозяйка, – как есть врут. Свистеть он не умеет, ибо в молодости ещё по-вздорил с Ванюшей – сыном крестьянским, тот оглоблей ему два зуба и вышиб. С тех пор ток шипеть может.
– А свист откуда? – Иван не был готов к такому повороту, что-то не складывалась картинка.
– Дак что тут непонятного, – удивилась Яга, – свистеть, сиречь, байки рассказывать, он мастер. Да так складно и заливисто брехал, мужики только диву давались. Говорили, ну и свистит, стервец, ну и свистит. И ведь коль уж начал, то без умолка трещать будет, да громко так и ше-пеляво, что травушка – муравушка заплеталася. А уж кто слушал его больше часа, сразу бездыханным на землю падал и спал день.
– Калистратушка баил, что по научному это «хипносом» зовется, но про то я не ведаю. Знаю, что давненько дело было, когда хранцузы с самого Парижу пришли землю нашу воевать, бабы жалились – мужиков на войну забрали, а хлеба осыпаются, уж выручи нас, Соловушка. Тот, говорят, вызвался поводырем к ворогам идти, как раз мимо топали, человек сорок, дескать, покажу вам тракт старинный, забытый, до Москвы за день долетите. Да как так задурил головы, что неделю эти хранцузы хлеба на полях убирали, молотили и муку мололи, о войне позабыв.
– За что ж его разбойником прозвали, – удивился Иван.
– Тут дело такое, – засмущалась Яга, – уж больно он до полу женского охоч. Сколько девиц по нем слезами умывалося, а ему все нипочем. Деревенские как соберутся рога пообламывать сластолюбцу, дубье возьмут и к его хатке на разговор сурьезный, а он на дуб залезет, чтоб не достали, значицца, и так навешает на уши, мужики стоят, репы чешут, головами кивают, а потом и домой возвращаются, не солоно хлебавши. А вот и гости пожаловали, пойдем встречать, что ль.
Старушка, кряхтя, поднялась и открыла дверь. Сержант вышел следом и с интересом по-смотрел на двоих пограничников в выгоревших гимнастерках. Рядом уже вился вездесущий Виссарионыч.
– Здорово, мужики, вы откуда? – Иван протянул руку и улыбнулся.
– Остап, я из под Полтавы.
– Михаил, из Гомеля.
– Ну а я Иван, сибиряк, – представился сержант.
– Да у нас тут славянский интернационал, – рассмеялись трое.
– Истинно, – Яга с нежностью смотрела на бойцов, – три богатыря, три воина былинных. Собрала вас все-таки. Вот и я, старая, сгодилась на что-то.
Она промокнула уголком платка выступившие слезы.
– Спасибо вам, Елисеевна, – они поклонились в пояс, – за хлеб да соль, за раны залеченные и за надежду.
– Это вам спасибо, солдатики, что живота не жалеючи, землю бороните. А теперь слушайте меня внимательно. Пойдете по тропинке лесной, не сворачивая, выйдете на полянку, в центре дуб старый, в дупле его оружие схоронено.
– Откуда оно у вас, – удивился Михаил.
Иван с Остапом поддержали вопросительными взглядами.
– Дык я ж рассказывала вам, как Кощеюшка с немцами в уточку играл, – всплеснула ладошками Яга, – запамятовали? Они ить разбежались, как зайцы по пасеке, а Потапыч все собрал, да в лес отнес. Баил, ты, бабка, гляди, солдатикам нашим укажи дорогу к месту тайному, пусть оружие вражье против них и повоюет.
Пограничник рассмеялись:
– Нам бы Калистрата Горыныча да Кощея Потапыча с вами во главе, мы б войну за неделю выиграли.
– Соловушку забыли, – улыбнувшись, напомнила Яга.
– Точно, его за «языками» хорошо отправлять, – предложил Остап.
– От придумщики, – старушка протянула три узелочка, – вот вам на дорожку хлебушек свежий, да зелье целебное, от ран спасающее. Пойдете по лесу, глядите внимательно. Много солдатиков от немца хоронится, за вами они пойдут. Из окружения выйдете через лес. Дорогу увидите. Собирайте вокруг себя воинов и воюйте, сыночки. Воюйте так, чтобы немцу ни сна, ни отдыха не было. А уж мы будем рядышком, где сможем, поможем, да, Виссарионыч?
– Мяв, – кивнул головой кот.
– Пора нам, Елисеевна.
Пограничники по очереди обняли старушку, а та, сдерживая слезы, по-матерински расцеловала каждого из них.
– Головы зазря не подставляйте под пули, храбрость, она тоже с умом быть должна.
– Так точно, товарищ командир, – не сговариваясь, гаркнула троица.
– После победы вернусь за гармонью, – Остап поправил пилотку, – а если не судьба…
– А ну цыц, – неожиданно рявкнула Яга, – не посмотрю, что от ран не отошедший, помелом так отхожу, что на год тут останешься, синяки залечивать, возвернёшься, сынок, не сомневайся. А мы вас будем ждать, всем лесом. Ну, идите уж.
***
– Помнишь «Мать, наливай фронтовые, я двух худых завалил, хотели наших ишачков изранен-ных в штопор отправить».
– А «тепло ли тебе молодец…».
– Уточки, у меня чуть рана не открылась, когда слушал!
Голоса становились все тише и тише.
А у тропинки стояла Яга и вытирала набежавшие слезы:
– Удачи, богатыри былинные.
– Мяв, – грустно отозвался Виссарионыч.
***
Из воспоминаний капитана Вильгельма Липпиха:
“В середине ночи я проснулся от звука голосов. До меня донеслись лишь обрывки разговора проходивших мимо людей, и я не понял, кто это – немцы или русские. Я напрасно пытался раз-глядеть идущих, но в кромешной тьме различал лишь смутные силуэты, хотя они находились всего в десятке футов от меня. Напрягая слух, я окончательно убедился в том, что это не немцы. Интуиция подсказала мне, что это, видимо, небольшая группа русских красноармейцев, выбирающихся из окружения. Я сначала подумал, что они прошли мимо наших часовых, но потом решил, что, скорее всего, русские просто не заметили нашего присутствия, как и мы – их.
… В конечном итоге я предпочел не производить шума и позволить русским пройти дальше. К моему великому облегчению, те вскоре скрылись в темноте, так и не заметив нас”.
***
Избушку накрыла тень.
– Ну что, Калистратушка? – Яга смотрела вверх, – сопроводили до наших – то?
– Мяв? – нетерпеливо дергал ушами Виссарионыч.
Ответный рокот заставил пригнуться деревья, но старушка улыбнулась:
– Вот и славно. Победят теперь богатыри мои чудо юдо проклятущее и навек с земли нашей прогонят.

  Обсудить на форуме